Следующие месяцы прошли не как жизнь, а как длинная полоса разборов, подписей, визитов, разговоров и молчания.
Сначала я отвезла маму к врачам. Диагноз прозвучал осторожно, но всё равно страшно: ранние нарушения памяти, начало болезни, которую нельзя игнорировать. Врач говорил о лечении, режиме, поддержке, наблюдении. Я сидела рядом с мамой и держала её за руку. Она слушала внимательно, но после приёма в машине расплакалась.
— Я боялась, что это правда, — сказала она. — А теперь боюсь, что вы будете смотреть на меня как на беспомощную.
— Не будем, — ответила я. — Мы просто перестанем делать вид, что ты должна справляться одна.
Зрение после операции постепенно восстановилось. Мама начала принимать лекарства, заниматься с врачами, больше отдыхать. Ей стало легче не сразу, но в доме исчез тот ужас, который Дарина так жестоко использовала.
С Романом я почти не разговаривала без необходимости. Развод оформили быстро. Он согласился на условия, на алименты, на график встреч. Не спорил — возможно, от вины, возможно, потому что понял: спорить уже не с кем. Той Олеси, которая ждала его из командировок и старалась понять, больше не было.
На работе, как ни странно, всё пошло вверх. Я погрузилась в проекты с такой силой, будто только работа могла удержать меня от распада. Степан Григорьевич сначала снова пытался поддеть, но быстро понял, что теперь лучше не становиться у меня на пути. Через несколько месяцев меня повысили. Должность, за которую я когда-то так боялась, пришла ко мне в момент, когда я уже перестала измерять ею собственную ценность.
Я сняла небольшой таунхаус в тихом жилом комплексе. Не идеальный, не роскошный, но наш. С маленьким садом, где можно было поставить детскую скамейку, с кухней, где мама могла пить чай у окна, с комнатой для Лады. Мама переехала ко мне. Это решение даже не обсуждалось. После всего случившегося я не могла оставить её одну в большом доме, полном воспоминаний и страха.
Ярина тоже всё чаще оказывалась у нас.
Сначала Дарина пыталась держаться. Она клялась, что справится, что будет другой, что Ярина для неё главное. Несколько недель она правда старалась: вставала ночью, приходила на приёмы, покупала детские вещи, училась готовить смесь и различать плач. Но реальность оказалась не похожа на красивые обещания. Бессонные ночи, колики, одиночество, отсутствие прежнего блеска — всё это быстро вымотало её.
Дарина стала оставлять Ярину у нас «на пару часов», потом «до вечера», потом «на выходные». Мама молча принимала малышку. Я сначала злилась каждый раз. Потом заметила, как Лада тянется к Ярине, как они смотрят друг на друга, как одна смеётся, когда другая роняет игрушку. Злость не исчезла. Просто рядом с ней выросла привязанность, которую я не просила и не планировала.
Роман и Дарина пытались быть вместе. Это продлилось недолго. Союз, построенный на обмане, оказался слабым, как мокрая бумага. Без тайны, без ожиданий и запретной романтики между ними остались упрёки, усталость и ребёнок, к которому они оба не были готовы по-настоящему.
Однажды Дарина пришла ко мне и сказала, что уезжает за границу с новым мужчиной. Говорила быстро, словно боялась, что если остановится, то услышит себя.
— Меня снова обманули, — сказала она на прощание. — Роман никогда не собирался уходить к нам. Я была для него запасным вариантом.
Я смотрела на неё и не находила слов. В прежней жизни я бы стала утешать. В новой — только спросила:
— А Ярина?
Дарина заплакала.
— Я буду помогать. Я вернусь. Просто сейчас мне нужно выбраться.
Она уехала. В доме осталась маленькая девочка с карими глазами и привычкой засыпать, поджав ноги, как Лада. Единственное, что ещё можно было спасти, — это детей…
