Он вошёл не сразу. Сначала остановился в прихожей, будто надеялся, что несколько секунд задержки что-то изменят. Потом всё-таки появился в гостиной.
Роман выглядел плохо: небритый, помятый, с серым лицом. Но жалости во мне не было. Он переводил взгляд с меня на Дарину, потом на маму, затем на Ярину. Дольше всего смотрел на ребёнка.
— Значит, это она, — сказал он тихо.
Дарина вскочила.
— Не делай вид, что видишь её впервые.
Он поморщился.
— Я не делаю.
— Ты обещал, Роман. Ты говорил, что уйдёшь. Что мы будем семьёй. Ты говорил это мне, когда держал Ярину на руках.
Я услышала эти слова и почувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается. Не ревность. Не злость даже. Просто понимание: человек, которого я называла мужем, жил параллельной жизнью и возвращался домой с тем же лицом, с которым спрашивал, осталась ли каша.
— Олеся, — начал он.
— Не надо.
— Я должен объяснить.
— Ты должен был объяснить раньше. До того как у моей сестры родился от тебя ребёнок. До того как она использовала больную мать. До того как ты выключал телефон, пока мы все жили в твоей лжи.
Он опустил глаза.
— Я запутался.
Я рассмеялась. Коротко, сухо.
— Как удобно звучит. Не предал, не солгал, не струсил. Запутался.
Дарина смотрела на него с отчаянной злостью.
— Ты говорил, что любишь меня.
— Я… — он провёл рукой по лицу. — Я правда не хотел причинять никому боль.
— Но причинил всем, — сказала мама.
Её голос был тихим, но Роман вздрогнул сильнее, чем от моего крика. Мама редко говорила жёстко. В её мягкости всегда была такая сила, которую мы привыкли не замечать.
Лада проснулась от голосов и заплакала в соседней комнате. Почти сразу наверху расплакалась Ярина. Два детских плача слились, заполнили дом, перебили все взрослые оправдания. Я пошла за Ладой, мама поднялась за Яриной. Когда мы вернулись, каждая держала на руках по девочке.
Роман смотрел на них так, будто впервые осознал, что его ложь имеет лица. Два маленьких лица. Две судьбы.
— Они сёстры, — прошептал он.
— Они дети, — поправила я. — А ты сделал всё, чтобы они начали жизнь с обмана.
Он шагнул к Ярине и осторожно коснулся её пальчиков.
— Моя дочь.
Я отступила так резко, что Лада испуганно всхлипнула.
— Биология не делает тебя отцом. Отец не прячется за командировки. Отец не обещает двум женщинам разные будущие жизни. Отец не оставляет ребёнка становиться чужой проблемой.
Дарина опустилась обратно на диван. Вся её злость будто выгорела, оставив только пустоту.
— Я была уверена, что он выберет нас, — сказала она. — Думала, если Ярина будет рядом с мамой, если всё немного устаканится, я смогу выдохнуть, а потом Роман решится. Я понимала, что это чудовищно, но каждый день говорила себе: ещё немного.
— Ты говорила себе это месяц, — ответила я. — Пока мама сходила с ума от страха, что теряет память. Пока чужой ребёнок жил под именем моей дочери. Пока я думала, что у нас наконец-то стало спокойно.
Дарина хотела подойти ко мне, но я остановила её взглядом.
— Не сейчас.
— Лесь, я правда жалею.
— Жалеть мало. Ты предала меня. Но это я, возможно, когда-нибудь переживу. Ты предала маму — вот что я не знаю, как простить.
Мама стояла у окна, укачивая Ярину. По её щекам текли слёзы.
— Я всё время думала, что со мной что-то не так, — сказала она. — Что я уже не могу доверять собственной голове.
Дарина всхлипнула:
— Мам, прости.
— Не проси сейчас, — мама покачала головой. — Я не умею так быстро.
В доме плакали две девочки, и каждая слеза звучала как обвинение…
