Я не спала ни минуты.
К рассвету дом стал серым и тихим. На кухонном столе стояла чашка с чаем, о котором я давно забыла. Мама ходила по комнатам почти бесшумно: то брала на руки проснувшуюся Ладу, то поднималась к Ярине, если та начинала плакать. Мы мало говорили. Слова казались лишними, пока не появились те, кто должен был объяснить невозможное.
Около восьми позвонила Дарина.
— Лесь, — её голос был ровным, слишком ровным. — Я получила сообщение. Я еду.
— Ждём.
Я отключилась. Никаких вопросов. Никаких «почему». Не по телефону.
Через час у ворот остановилась машина. Дарина вышла медленно. От прежней яркости, от её умения появляться так, чтобы все повернулись, ничего не осталось. Простые джинсы, толстовка, бледное лицо без косметики, воспалённые глаза.
Увидев меня, она заплакала.
— Лесь, прости.
Я не ответила. Просто развернулась и пошла в дом. В гостиной ждала мама. На руках у неё была Ярина, уже проснувшаяся, тихая, с любопытными тёмными глазами.
Дарина увидела ребёнка и закрыла рот ладонью. В этом жесте было столько боли, что на секунду я почти поверила: ей тоже страшно. Но жалость не успела подняться. Её тут же заслонило то, что она сделала с мамой.
— Роман скоро будет, — сказала я. — Но ты начнёшь сейчас.
Дарина села на край дивана. Мама стояла рядом, не отдавая ей Ярину. Это тоже было заметно. Мама, которая вчера винила себя, сегодня держала ребёнка как защиту от новых ударов.
— Я всё расскажу, — тихо сказала Дарина. — Больше не буду врать.
Она долго собиралась с духом. Потом произнесла:
— У нас с Романом был роман.
Мне казалось, я подготовилась. За ночь я успела вообразить десятки страшных объяснений. Но когда слова прозвучали вслух, боль оказалась физической. Как будто что-то раскалённое вошло под грудную клетку и там осталось.
Мама ахнула.
— Дарина…
— Я знаю, — сестра закивала, слёзы сразу побежали по лицу. — Я знаю, что это мерзко. Я знаю, что предала вас обеих. Но тогда мне казалось… — она запнулась. — Мне казалось, что он меня любит.
Я смотрела на неё и не могла узнать. Моя младшая сестра, которую я защищала в детстве, которой уступала, которую прощала за лёгкомыслие, сидела передо мной и говорила о моём муже.
— Когда? — спросила я.
Голос прозвучал ровно. Почти чужой.
— Прошлой зимой. Ты тогда уже ждала Ладу. Он говорил, что ты отдалилась, что дома он никому не нужен, что вы стали чужими.
Я усмехнулась. Без звука.
— И ты решила его утешить?
Дарина опустила голову.
— Я не оправдываюсь. Просто рассказываю.
— Рассказывай дальше.
Она сглотнула.
— Потом я узнала, что беременна. Роман испугался. Сначала говорил, что надо всё решить тихо, пока не поздно. Потом просил времени. Потом клялся, что не бросит. Что любит меня. Что не может уйти сразу, потому что ты с ребёнком, но потом мы будем вместе.
Мама тихо села в кресло, прижимая Ярину к груди.
— Ты родила за границей? — спросила я.
Дарина кивнула.
— Та поездка по контракту была ложью. Я уехала, сняла жильё, родила там. Думала, Роман приедет, поможет, заберёт нас. Но он приезжал редко, переводил деньги, обещал. Я оставалась одна. Ярина плакала ночами, я не спала, не ела, не понимала, что со мной. Потом вернулась и поняла, что не справляюсь.
— И решила подбросить ребёнка маме?
Она вздрогнула от моего слова.
— Я думала, это временно.
— Ты притворилась мной.
Дарина закрыла глаза.
— Да.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как Ярина сосёт палец.
Дарина подняла на меня мокрые глаза.
— Я знала, что мама плохо видит. Знала, что она стала сомневаться в памяти. Я воспользовалась этим. Я взяла твою старую куртку, уложила волосы так же. Говорила быстро, как ты, устало. Я умела подражать. Это же моя работа — выглядеть нужным образом.
Мама тихо заплакала.
— Ты проверяла меня, — сказала она. — Поэтому спрашивала про строки, таблетки, дни.
Дарина закрыла лицо руками.
— Да. Я хотела понять, получится ли.
И в этот момент за дверью послышались шаги. Роман приехал…
