За стеной пробили ходики. Лена услышала их словно издалека, хотя часы висели совсем близко. Боль ещё держала — минуту или две, она не могла определить, — затем начала понемногу ослабевать. Напряжение отпускало не сразу, и ей всё казалось, что стоит пошевелиться, как живот снова стянет.
Она оставалась в кресле, сжимая подлокотники. Следующего приступа не было. Прошла минута, потом ещё несколько. Часы продолжали тикать, и с этим звуком комната постепенно возвращалась к обычной жизни: печь греет, на коленях лежит шитьё, за перегородкой спит хозяин.
«Ложная, наверное», — сказала себе Лена.
Женщины у колодца рассказывали, что под конец такое случается. Когда они ещё разговаривали с ней без насмешки, от них можно было услышать и полезное: схватит, напугает, потом отпустит, а до родов пройдёт неделя или две. Лена вспомнила эти слова с облегчением. Десять минут миновало, повторения не было.
Она осторожно опустила плечи, положила руки на живот. Под кофтой отозвался знакомый неторопливый толчок. Ребёнок двигался как обычно. Это не было доказательством, что всё в порядке, но сейчас ей хватило самого ощущения: он с ней, живой, не изменившийся от её испуга.
Игла осталась в наволочке. Продолжать работу не хотелось. Лена отложила ткань, поднялась, опираясь на стол, и некоторое время стояла, привыкая к тяжести живота. Поясницу ломило привычно, тупо, совсем иначе, чем несколько минут назад. Такое она могла вынести без страха.
За окном не светилось ни одного огонька. Посёлок погрузился в ночь, ветер всё настойчивее пробовал трубу. В комнате от этого казалось уютнее: тепло ощущается особенно ясно, когда слышишь, какой холод ходит снаружи. Лена подбросила в печь два сухих полена. Они сразу затрещали, и на пол легли дрожащие полосы света.
Она погрела руки у огня. Запахло смолой и нагретым деревом. После пережитого испуга хотелось заняться чем-нибудь простым, спокойным, связанным с будущим, в котором всё закончится хорошо. И ей вдруг захотелось ещё раз перебрать вещи для ребёнка.
Приданое собиралось долго. С небольшой учительской получки Лена откладывала то на одно, то на другое. Что-то покупала в местной лавке, выдерживая косые взгляды, что-то выменивала. На вязаные вещи пошла её старая кофта: Лена распустила её и вечерами терпеливо работала с той же пряжей, из которой когда-то было связано большое взрослое тепло.
Всё лежало под кроватью, в фанерном чемодане. В том самом, который шофёр поставил осенью в грязь. Лена опустилась на колени, ухватилась за ручку и потянула. Чемодан зацепился углом за половицу, затем выдвинулся. Замочек коротко звякнул, крышка открылась.
Оттуда пахнуло сухой фанерой и старым клеем. Среди этих запахов ей почудилось что-то городское, ещё не выветрившееся со дна. О прежней жизни напомнила даже пустая вещь, в которой она привезла сюда всё своё имущество. Лена на мгновение задержала руки, потом стала вынимать детскую одежду.
Сверху лежали три распашонки. Две ситцевые, одна фланелевая, тёплая. Она расправила их на коленях, разгладила складки. Ситец холодил пальцы, на швах был немного грубее, а фланель сразу показалась мягче и домашнее. В этих маленьких вещах будущее становилось не обещанием, а чем-то, что можно потрогать.
Лена разглаживала не только складки после хранения. Ей хотелось, чтобы всё приготовленное встретило ребёнка чистым, тёплым, бережно сложенным. На многое у неё не было ни денег, ни права: нельзя было позвать близких, открыто говорить о муже, делиться ожиданием, как делятся другие женщины. Но выстирать ткань, довести до конца чепчик, собрать самое нужное она могла сама. И когда маленькая распашонка лежала перед ней ровно, появлялось чувство, что хоть в этой части будущей жизни всё зависит от её заботы.
Чугунный утюг грелся на печи. За месяцы жизни здесь Лена научилась пользоваться им без привычной городской розетки. Проверила, достаточно ли он нагрелся, расстелила на столе чистый холст и принялась гладить. Тяжёлое железо медленно проходило по ткани, выпрямляя каждую складочку.
От прогретой пелёнки поднимался чистый знакомый запах. Он вытеснял из памяти магазинную хлорку, мокрые валенки чужой очереди, недобрые голоса. Лена вдруг заметила, что напевает. Не песню целиком — только мелодию старой колыбельной, которую когда-то слышала от матери.
Слова почти забылись. Где-то всплывал обрывок, потом снова оставался один тихий напев. Она не пыталась восстановить всё. Утюг двигался, ткань становилась тёплой, и этого было достаточно. Вой в трубе тянул свою ноту, а она, не споря с ним, напевала другую, едва слышную.
Проглаженные вещи ложились аккуратной стопкой. Рядом был крошечный чепчик с завязками. На него ушла неделя: дважды Лена распускала работу и начинала снова. Потом она развернула пелёнки, уже мягкие от стирок, свивальник, кусок стёганого одеяльца. Всё помещалось на небольшом участке стола.
Размер этих вещей всякий раз поражал её. Она преподавала маленьким детям, застёгивала на них пальто, чинила обувь. Но тут маленьким было всё — рукав, завязка, горловина. Скоро в распашонке будет не пустота, а живое тело. Скоро ей придётся не только представлять ребёнка по движениям внутри себя.
Лена подняла фланелевую распашонку к лицу. Ткань ещё сохраняла тепло утюга. Она закрыла глаза и вдохнула этот простой домашний запах, позволив себе на минуту не думать о том, что может помешать. Ей хотелось встретить малыша так, как встречают любого желанного ребёнка, даже если всё приготовленное для него уместилось в старом чемодане.
Почему-то она была уверена, что родится мальчик. Не знала, конечно, а именно чувствовала, и про себя уже выбрала имя. Павел. В честь своего отца, которого потеряла ещё девочкой. Его лицо в памяти сохранилось плохо, зато руки — большие, тёплые — она помнила.
Павлик. Имя пока не произносилось вслух. Осенью она решила его для себя и носила рядом со всеми остальными несказанными словами. Только это молчание было другим: здесь она прятала не опасность, а радость, слишком личную, чтобы отдавать её чужим пересудам.
Расстелив чистую ситцевую ткань, Лена сложила туда распашонки, чепчик и свивальник. Сверху положила обменную карту. Серую тетрадку в клеёнчатой обложке завёл ещё осенью местный фельшер; там были записаны сроки и осмотры. Единственная бумага, которая подробно говорила о том, что сейчас происходит с ней и ребёнком.
Узелок она оставила на лавке возле двери. Чтобы потом не искать, не открывать в спешке чемодан и не вспоминать, всё ли взяла. Сейчас ей казалось, что впереди ещё много времени. О том, где придётся разворачивать приготовленные вещи этой ночью, Лена не могла и подумать…
