Дома Григорьич заметил её бледность. Тогда она и рассказала, что было у школы. Не собиралась жаловаться, не просила идти разбираться с Оксаной. Просто на его вопрос нельзя было ответить привычным «ничего», не превратив молчание ещё и в ложь человеку, который заботился о ней.
Старик выслушал. Добавил в печь полено, поворошил угли и только потом заговорил.
— Пустая она баба. Язык длинный, а ума нет. Не принимай близко, девка. Сколько ни болтай, чище от этого сама не станешь.
— Я бы не принимала, — тихо ответила Лена. — Только зачем при детях? Их-то за что в это втягивать?
Григорьич крякнул, соглашаясь. Спорить было не о чем. Он тоже понимал разницу между пересудами у колодца и словами, произнесёнными перед малышами. Какое-то время они молчали, глядя на огонь, затем старик вернулся к вопросу, который беспокоил его всё сильнее.
— Ты главное срок не пропусти. Я говорил тебе и ещё раз скажу: ночью начнётся — сразу ко мне. Утро не жди.
Он кивнул в сторону окна. За ним поднимался ветер, предвещая новую холодную ночь.
— Больница одна, в районе. До неё четырнадцать вёрст. Здесь кроме фельшера никого, да ещё баба Дарья на околице. Повитуха, ей за семьдесят. Руки уже трясутся, а принимает до сих пор. Кто до больницы не добрался, к ней идёт.
Он убрал кочергу, снова посмотрел на Лену.
— Так что не стесняйся. Разбудишь, я запрягу. Бурко всё равно эту дорогу знает.
Четырнадцать вёрст. Лена повторила число мысленно. За ним стоял уже не отвлечённый путь до райцентра, а ночь, замёрзшая река, старые сани и пожилой человек с лошадью. На другом конце посёлка оставались дрожащие руки повитухи. Больше выбирать было не из чего: ни вызвать машину, ни дождаться врача на дому она не могла.
— Спасибо, Григорий Михайлович. Разбужу, если понадобится.
Старик некоторое время молчал, потом как будто между прочим добавил ещё одну новость. И от этой оброненной фразы Лена похолодела сильнее, чем от всех разговоров о зимней дороге.
— А насчёт тебя, говорят, в район уже ходили. Кум рассказывал, он там при конторе. Спрашивали, что за новая учительница здесь появилась. Откуда, фамилия какая. Сам Савченко вроде интересовался.
Лена мысленно повторила незнакомую фамилию.
— Начальник районный, — пояснил Григорьич. Ему-то до нашей глуши что? А вот поди ж ты, понадобилось.
Фамилия была ей незнакома. Она ничего не объясняла, ни с кем в памяти не связывалась. Но от этого сообщение не становилось безобиднее. Где-то за четырнадцать вёрст влиятельный человек захотел узнать, откуда взялась одинокая учительница. Именно от подобных вопросов её и прятали.
— Наверное, порядок такой, — сказала Лена после паузы. — Новый человек приехал, вот и уточняют.
— Может, и порядок.
По голосу Григорьича было слышно: сам он в это объяснение верит не вполне. Однако больше сведений у него не было. Он передал то, что услышал от кума, а остальное оставалось догадками. Лена постаралась запомнить и эту границу, не превращать чужое «вроде интересовался» в уверенность, что её уже нашли.
У себя она легла, но уснуть не смогла. Думала не о продавщице и даже не об Оксане. Всё возвращалась к одному: почему не перебралась раньше ближе к больнице, почему решила дожидаться здесь. Ответ она знала, только легче от него не становилось.
Денег едва хватало на жизнь. На дорогу до райцентра ещё можно было бы собрать, но что делать дальше? Жить у кого, за что платить, как объяснять своё появление? Одинокая беременная без местной прописки, с документами на девичью фамилию немедленно привлекла бы внимание. Начались бы вопросы, которых здесь она избегала с таким трудом.
В посёлке на неё смотрели косо, зато она уже занимала понятное место: учительница, живёт у старика. В городе пришлось бы заново объяснять всё. Больница с анкетами и обязательными расспросами поэтому казалась одновременно спасением и угрозой. Уехать заранее значило рискнуть тем, ради чего Андрей устраивал её исчезновение.
Оставалось дождаться марта. Не допустить, чтобы роды начались раньше, хотя на деле распоряжаться этим она не могла. Лена понимала и собственное бессилие, и то, почему так цепко держится за расчёт. Пока впереди оставался месяц, можно было говорить себе, что решение ещё не требуется этой ночью.
К вечеру мороз усилился. Стёкла слегка дрожали в рамах, ветер в трубе поднялся до тонкого свиста. Лена истопила печь погуще, поставила чайник и вернулась к недоштопанной наволочке. Тепло доходило до спины и ног, глаза начинали слипаться. У хозяина за стеной уже стихло: он ложился рано.
Игла замерла неожиданно. От поясницы вниз прошла острая стягивающая боль, словно внутри затянули тугой обруч. Лена вцепилась в подлокотники и перестала дышать. Ещё секунду назад она думала о ровном шве, а теперь могла только ждать, отпустит ли.
«Рано, — повторяла она про себя. — До марта ещё месяц. Это не может быть сейчас».
Она искала привычное объяснение: устала, носила воду, переутомилась на холоде. Ни одно не успокаивало до конца. Лена сидела неподвижно, прислушиваясь к животу, и считала секунды, отделявшие эту первую боль от возможной следующей…
