Сухой треск разбудил её ещё затемно. В дальнем углу лопнуло от мороза бревно. Лена некоторое время лежала, не двигаясь, слушала дом. В трубе гудело, в хлеву вздыхала лошадь, а под потолком белела полоска инея там, где между деревом и косяком проходил холод.
Наступила середина февраля. Мороз стоял упорно, без намёка на оттепель; второй день столбик за хозяйским окном не поднимался выше тридцати градусов ниже нуля. Лена прежде пыталась считать дни после последней весточки, теперь перестала. Каждый подсчёт только подтверждал, как давно ничего нет: ни письма, ни переданного через людей слова.
Зато другой срок приходилось считать постоянно. Она носила ребёнка восьмой месяц. По её расчётам, до начала марта оставалось ещё время, и это время надо было прожить спокойно. Месяц казался одновременно коротким и бесконечным. Коротким, когда она думала о рождении, бесконечным — когда представляла ещё столько же одиноких вечеров.
Она держалась за будущую весну, за первые проталины. Дождаться их означало не только доносить ребёнка. Там, впереди, было и обещание Андрея: закончится дело, сойдёт лёд, он приедет. Лена не знала, имеет ли право всё ещё на него рассчитывать, но без этой мысли оставалось слишком мало сил.
Нужно было идти за покупками. Хлеба хватало лишь на утро, сахар закончился несколько дней назад. Она подтопила печь, натянула тёплую вязаную кофту, осторожно расправила её на животе. Выходить не хотелось. Сам мороз она перенесла бы легче, чем обязательную встречу с людьми возле прилавка.
В магазине стоял въедливый запах хлорки. От него першило в горле, а пол казался холодным даже через валенки. Единственная лампочка давала синеватый свет. Из подсобки звучало радио — бодрая лёгкая музыка, совершенно чужая этой очереди в тяжёлых тулупах и платках. От её весёлости становилось ещё неуютнее.
Покупатели притопывали, сбрасывали с обуви снег. Он таял и собирался на досках серыми лужами. Лена встала последней, спрятав руки под платок. Она заранее приготовила талоны, чтобы не задерживаться у прилавка дольше необходимого.
— Кому что? — бросала продавщица, не поднимая глаз. — За сахаром — талоны сразу показывайте. Чего ждём?
На ней было две кофты одна поверх другой. Красные пальцы долго перебирали Ленины талоны, поворачивали к свету. По учительской норме одинокой женщине полагалось немного, и придраться было не к чему. Но продавщица всё равно не спешила отмерять покупку.
— Тут у тебя на одного человека, — сказала она наконец. — А теперь вроде на двоих надо бы.
Взгляд скользнул по животу. Из очереди донёсся короткий смешок.
— Только на второго ничего не выписали. Мужа нет, а лишний рот будет. Так что бери, сколько положено, и других не задерживай.
Лена взяла выданное. Не объясняла очевидного: что сама не требовала чужой нормы, что принесла именно свои талоны, что вообще пришла за сахаром, а не за разговором о своей жизни. Она давно заметила, как легко любой ответ превращается здесь в повод продолжить. Поэтому сложила покупки в авоську и ровно поблагодарила.
Пальцы не дрожали. Этому её никто не учил, но за последние месяцы она выучилась: можно быть униженной и не показывать этого руками. Можно чувствовать десяток взглядов на спине и идти к выходу обычным шагом. Правда, силы на такое спокойствие тоже расходовались, а вернуть их было негде.
— Детей грамоте учит, — услышала она вслед. — А сама приехала уже с животом, в чужой дом. Знаем таких образованных.
Лена толкнула дверь и вышла. Мороз схватил ресницы, ещё влажные после магазинного тепла. На мгновение они слиплись. Впереди лежала скользкая накатанная тропа, над крышами поднимались прямые столбы дыма. Небо было белым, плоским, без солнца.
Она шла осторожно. Авоська оттягивала руку, живот тянул вниз, поясница отзывалась на каждый шаг. Хотелось поскорее оказаться у печки, но торопиться по льду было нельзя. Приходилось смотреть под ноги и принимать ещё одно малое неудобство этой жизни: даже уйти от неприятного разговора быстро она теперь не могла.
Поначалу на неё только смотрели. Нового человека в посёлке разглядывают все, и Лена была готова к любопытству. Но когда беременность стала заметна, любопытство обрело иной смысл. Теперь каждый будто получил право определить, чего она стоит, по одному отсутствующему рядом мужчине.
Одни считали, что её отправили сюда скрывать позор. Другие рассказывали, будто она убежала от закона. Некоторые ничего не говорили — лишь поджимали губы и отводили детей в сторону, когда она проходила. Все эти версии существовали без её участия. Чем меньше Лена сообщала о себе, тем увереннее становились чужие объяснения.
Самым тяжёлым было то, что оправдаться она могла. Нужно было всего несколько слов. Однако за ними неизбежно последовало бы имя Андрея, а следом всё, что запрещено было называть. Она несла чужое осуждение вместе со своим страхом и не имела права снять хотя бы одну из этих тяжестей.
Особенно крепко запомнился случай у школы. Много лет спустя Лена могла закрыть глаза и снова увидеть ограду, маленькие пальто, свои руки на детском шарфе. В тот день занятия закончились, и она выводила малышей на улицу. Они шумели, толкались, торопились домой, а ей приходилось застёгивать пуговицы, поправлять шапки и завязывать шарфы по очереди.
За внуком пришла Оксана, та самая крупная женщина, чей голос часто звучал у колодца. Она остановилась у ограды с санками. Пальто у Лены на минуту распахнулось, и Оксана внимательно посмотрела на живот. Потом сказала громко, так, чтобы услышал весь двор:
— И эта ещё детей учит! Себя бы сначала в порядок привела, гулящая. Чему ты моего внука научишь? Родишь в подоле, потом весь посёлок разбирайся, от кого.
Дети притихли. Один малыш поднял на Лену глаза — испуганные, полные вопроса. Он не понимал всего сказанного, зато прекрасно слышал злобу. Для него взрослая женщина у ограды нападала на учительницу, которая только что спокойно помогала ему одеться.
Лена стояла, придерживая ребёнка за плечи. Во рту стало сухо, язык словно перестал слушаться. Ответ был, и не один. Но она слишком хорошо знала, как легко, начав защищаться, перестать следить за словами. Сначала опровергнуть оскорбление, потом объяснить, потом проговориться о самом важном.
Она заставила себя досчитать про себя до конца, как считала по ночам трещины. Застегнула последнюю пуговицу, расправила детскую одежду и лишь после этого выпрямилась.
— Идите домой. Завтра всех жду вовремя, — сказала она ребятам.
Голос получился тёплым. Это было важно именно для них: чтобы дети не унесли её бессилия вместе с тем, что услышали у ограды. Они начали расходиться. Когда рядом никого не осталось, Лена разжала руку и увидела на ладони красные следы ногтей.
Оксанины слова ранили не только грубостью. Они заставляли ребёнка выбирать между тем, что он знал об учительнице сам, и тем, что с уверенностью произносил взрослый родственник. Лена видела вопрос в поднятых глазах и не могла ответить на него своей правдой. Поэтому закончила то, что делала до окрика: помогла одеться, отправила домой, сказала о завтрашнем уроке. Защитить ребят от услышанного полностью не получилось. Но хотя бы собственным голосом она не хотела прибавлять к их испугу ещё и свой…
