Первые месяцы были счастливыми, несмотря на эту странность. Они не съехались, встречались тогда, когда Андрей мог приехать. Иногда он появлялся очень поздно, утомлённый, с серым лицом. Лена поила его чаем, оставляла вопросы при себе и училась различать, когда молчание означает усталость, а когда — необходимость ничего не говорить.
Со стороны их жизнь скорее напоминала тайные свидания, чем супружество. Только в этих встречах не было лёгкости игры. Каждый его приход приносил радость, которую нельзя было разделить ни с соседкой, ни с хозяйкой комнаты. Каждая разлука требовала не выяснять, где он будет и когда вернётся. Она принимала это, хотя привыкнуть полностью так и не смогла.
Однажды Андрей уснул на диване, не сняв пиджака. Рука лежала на груди, под тканью угадывалась твёрдая тяжесть. Лена поняла, что именно он носит при себе. Отвела взгляд и накрыла его пледом. Теперь представлять его человеком, который просто перекладывает бумаги за канцелярским столом, уже не получалось.
Правда открывалась постепенно, в редкие спокойные вечера. Он служил в прокуратуре, расследовал особо важные дела. Не обычные кражи и не драки, а то, о чём не сообщали подробно в газетах. Одно такое расследование занимало его в ту зиму почти целиком.
Имена и названия городов Андрей не произносил. Лена понимала: её незнание тоже служит защитой. Но однажды, растирая виски, он заговорил о самом устройстве дела. О людях, которые присваивают чужое и при этом стоят над теми, кто должен пресекать воровство.
— Вором представляют человека у открытой форточки, — сказал он. — А бывает другой: у него кабинет, прямая связь, водитель. Ему кланяются. Он забирает не мелочь — товар вагонами. И попробуй до него доберись, если он сам распоряжается теми, кто обязан его ловить.
Он усмехнулся, но веселья в этом не было.
— Тянешь одну нитку, за ней другая. И всё выше. А стоять под ногами становится всё менее прочно.
Лена слушала. Подробности ей оставались недоступны, зато главное было ясно: Андрей пошёл против людей с властью, деньгами и возможностью отвечать на расследование совсем не в судебном порядке. Отступать он не собирался. Та самая твёрдость, которая давала ей чувство надёжности, теперь пугала, потому что защищать себя он умел хуже, чем доводить начатое до конца.
Весной появились вещи, которые нельзя было считать обычными. Несколько вечеров возле дома стояла одна и та же серая машина. В телефонной трубке слышались щелчки. Хозяйка комнаты растерянно рассказала о посетителе, который будто бы пришёл из домоуправления и расспрашивал про жиличку. Между тем оснований для такого визита не было.
Лена сообщила мужу всё, что заметила. Андрей слушал до конца, не задавая лишних вопросов. По мере её рассказа лицо его становилось неподвижным.
— Добрались и до тебя, — произнёс он наконец. — Значит, уже знают.
После этого встречи переменились. Он проверял улицу перед выходом, выбирал другие места, стал ещё сдержаннее. Однажды не появился вовсе, а на следующий день объяснил: за ним шли, и приводить этих людей к ней он не хотел.
О том, что происходило у него на службе, Лена узнала значительно позже, складывая обрывки сведений. На Андрея давили, пытались отнять расследование, требовали закрыть дело, угрожали. Ему оставляли выход — остановиться. Он продолжал. Для него это было естественно, и именно такая естественность делала происходящее страшнее громких рассказов об опасности.
Тем временем Лена узнала о беременности. Когда сказала мужу, впервые увидела его растерянным. Андрей долго молчал, потом взял её лицо в ладони. Обычно твёрдые пальцы едва заметно дрожали.
— Тогда оставаться тебе здесь нельзя.
— Андрей…
— Послушай внимательно. Теперь через тебя можно заставить меня сделать что угодно. Через тебя и через ребёнка. Пока они знают, где ты, у них есть эта возможность. Нужно исчезнуть так, чтобы найти вас было нельзя.
Он говорил медленно. Не давал себе ни сердиться, ни утешать обещанием, что всё обойдётся само собой. Лена запоминала каждое слово и одновременно пыталась понять, как исчезают из собственной жизни. Не просто переезжают, не отправляются погостить, а перестают сообщать о себе тем, кого знают.
Место Андрей нашёл через людей, которым доверял. Далёкий лесной посёлок, единственный телефон в конторе, чужака видно сразу. Он устроил направление в начальную школу на её девичью фамилию. С выбором такой глуши Лена согласилась сама: чем меньше следов связывало бы её с городом, тем лучше. В новом месте она должна была быть одинокой учительницей, приехавшей работать.
Перед отъездом вещи поместились в один чемодан. В опустевшей комнате Андрей повторял условия, от которых теперь зависела их безопасность.
— Ты меня не знаешь. Фамилию не называй никому. Даже самому доброму человеку. Доброта тут ничего не меняет: знать про нас опасно и для него. Не говори, чьё кольцо носишь, кто отец ребёнка. Так ты защищаешь не только себя.
— А о тебе я как узнаю? Как пойму, что с тобой происходит?
— Не ищи. Не пиши мне, не звони, не расспрашивай. По любой связи можно выйти на вас обоих. Если получится, передам весточку через людей. Так, чтобы ты поняла, а посторонние — нет.
Он стоял возле окна, против света, и Лена различала скорее его силуэт, чем лицо. Неопределённость была самой тяжёлой частью разговора. Без даты возвращения, без адреса для письма, без права проверить, жив ли человек, нужно было уезжать и ждать.
— Когда всё кончится, я приеду сам. Весной, как сойдёт лёд. Где бы ты ни была, заберу тебя.
Последнюю ночь они провели вместе. Андрей прижимал её к себе, касался губами волос. Через ткань пиджака она слышала ровное тяжёлое биение сердца и чувствовала ту твёрдую тяжесть, о которой уже знала. Отпускать его не хотелось. Но наступало утро, и это желание ничего не могло изменить.
Поезд отправлялся с маленькой станции за городом. Добирались туда не прямым путём. Андрей сам внёс чемодан, проверил занавески в купе. На перроне перед отправлением крепко сжал её руку. Кольцо под одеждой прижалось к груди.
Лена потом много раз возвращалась памятью к этой минуте. Не к стуку колёс, не к станции, а к его обещанию. Если с ним что-нибудь произойдёт, она должна молчать и скрываться. А он вернётся за ней. Сам, куда бы ей ни пришлось уехать.
В печи осели дрова. Серый налёт покрыл угли, и Лена снова увидела комнату, в которой сидела одна. За стеной спал Григорьич, ничего толком не знавший о её прежней жизни. Под платьем лежало тёплое кольцо. Много месяцев она жила без достоверной вести о муже, получая лишь несколько строк чужой рукой.
Ни одна из них не позволяла сказать: он жив, он скоро придёт. И ни одна не давала права похоронить надежду. Лена держала ободок в кулаке и повторяла про себя то, что услышала у поезда. Больше от него самого слов не было…
