Ложиться она всё равно не спешила. Боль прошла, однако тело ещё помнило испуг. Оно словно ожидало, что напряжение вернётся, хотя вокруг ничего не происходило. Лена придвинула табурет к печи, приоткрыла дверцу и села смотреть на пламя.
Жар доходил до лица и коленей. За чугунным краем языки огня поднимались, исчезали и появлялись снова. Постепенно мысли вернулись туда, куда она не хотела их пускать: в далёкое лето, которого рядом с Андреем уже не было. О нём Лена знала почти ничего. Одно короткое письмо, а всё остальное дорисовала сама.
Весточка пришла в июле. Три строки чужой рукой сообщали, что случилось несчастье, что беречься теперь следует ещё больше, что какое-то время известий может не быть. Если они появятся, то прежним осторожным путём. Ни имени, ни прямого объяснения, ни слов о том, как всё произошло.
Лена перечитывала письмо, пока недосказанное не стало казаться громче написанного. Оно поселилось в снах. Каждую ночь страх принимал одну и ту же форму, добавляя подробности, которых она никогда не видела и знать не могла. Ум подсовывал их с такой убедительностью, будто память возвращала действительно пережитое.
Ей снился летний двор между высокими домами. Андрей шёл к подъезду поздно, как часто возвращался со службы. Над дверью горела тусклая лампочка под жестяным колпаком. Лена видела его походку, прямую спину, движение руки к двери. А в следующую секунду свет исчезал.
В её сне кто-то заранее знал, где встать и как погасить лампу. Но это были только догадки, которым страх придавал вид событий. Дальше темноты она старалась не смотреть. Не разрешала сну показать ни лицо, ни рану. Оставляла лишь короткий сухой звук, отражённый от стен двора.
От этого звука она просыпалась. Иногда ближе к утру являлся ещё один образ: светлый воротник, по которому медленно расползалось тёмное пятно. Ничего больше. Ткань и пятно. Лена не знала, произошло ли с Андреем что-нибудь похожее. Но незнание не мешало видеть это снова и снова, каждый раз так ясно, будто она стояла рядом.
Сидя у печки, она не заметила, как положила руку на край стола. Ногти скребли по старой клеёнке туда и обратно. Лена была мыслями в том дворе, возле погасшей лампы, и не чувствовала собственных пальцев. Очнулась, только опустив глаза.
На выцветшем рисунке осталось четыре светлые бороздки. Она отняла руку. Пальцы ныли, и от этого маленького возвращения боли стало страшно: даже здесь, у огня, тело продолжало жить тем, чего она не знала наверняка.
Жив ли он? Ни в одном письме не было ответа. «Случилось несчастье» могло означать разное. Ей могли не сообщать худшего. Могли сами не располагать сведениями. А могли исполнять давнее обещание, данное мужу, которого уже нет: поддерживать её, не позволять искать его, удерживать в укрытии.
Последней мысли она боялась больше других, но совсем отогнать её не удавалось. Если людям было поручено писать, не могли ли они продолжать и после его смерти? Если весточка настолько осторожна, разве по ней различишь заботу живого мужа и верность чужому последнему слову? Лена не хотела задавать себе эти вопросы, однако они возвращались без её разрешения.
Месяцами приходилось существовать между надеждой и этой возможностью. Ни принять горе окончательно, ни радоваться тому, что опасность миновала, она не могла. Иногда оставались лишь слова на перроне. Тогда Андрей обещал вернуться сам, и голос его звучал так твёрдо, что она поверила.
Лена берегла воспоминание. Слишком частое повторение могло сделать даже самое дорогое привычным, истереть силу, которой она держалась. Но в такие вечера слова всплывали сами. Он придёт. Что бы ни произошло, он обещал прийти за ней.
Она нащупала под кофтой нитку и сжала кольцо. Оно было маленьким и тёплым; это тепло принадлежало её собственному телу, но сейчас легче было думать, что оно осталось от его руки. На короткое время одиночество отступило настолько, чтобы снова можно было дышать спокойно.
В печи уже лежали угли, отдавая ровный багровый жар. По ним пробегали синеватые огоньки. За окном тем временем разгулялась настоящая пурга. Ветер больше не посвистывал: он выл непрерывно. По стеклу шуршала сухая снежная крупа, словно кто-то с силой бросал её пригоршнями.
Лена встала и стёрла ладонью иней. Ничего не увидела. Ни забора, ни соседних окон, ни звёзд. Только белая муть, летящая наискось, занимала всё пространство по другую сторону стекла. В ней невозможно было различить даже знакомый двор.
Термометр снаружи показывал тридцать два градуса ниже нуля. Лена всмотрелась внимательнее, надеясь, что ошиблась, но цифры не изменились. Она отошла от окна, плотнее запахивая кофту. В такую погоду маленький тёплый дом особенно остро напоминал о том, что за его стенами человеку долго не выдержать.
Хорошо, что боль не повторилась. Лена мысленно держалась за это с почти суеверной благодарностью. Хорошо, что оказалось ложным. Сейчас нельзя ехать никуда: заметёт дорогу, собьёт лошадь, не даст выбраться на зимник. В такую ночь нужно оставаться у печи и ждать утра.
Она подбросила последнее из приготовленных поленьев и погасила лампу, жалея керосин. В комнате остался слабый багровый свет от печной дверцы. Раздеваться Лена не стала. Легла в кофте и тёплых носках, накрылась одеялом, сверху подтянула старый хозяйский тулуп.
От овчины пахло дымом и махоркой. Этот запах успокаивал: Григорьич был рядом, за перегородкой, дом был жилой, не пустой. В темноте ветер слышался громче, будто ходил уже вплотную к стенам. Лена держала ладони на животе и чувствовала спокойные движения ребёнка. Он ничего не знал о дороге до больницы и погасшей лампе из её снов.
Она стала считать дни до марта. Не ради точности — чтобы занять голову. На седьмом или восьмом счёт сбился, мысли начали путаться, и Лена наконец почувствовала, что засыпает. Тело понемногу отпускало усталость.
Тогда внутри что-то изменилось. Это было не вечернее стягивание и не обычное движение малыша. Короткое глубокое ощущение заставило её сразу открыть глаза. Она ещё пыталась убедить себя, что сейчас снова отпустит, но уже знала: на этот раз всё иначе.
По ногам пошло тёплое. Лена замерла в темноте. До срока оставалось далеко, однако ждать марта ребёнок больше не собирался…
