Вечером за стеной покашливал хозяин, возился по хозяйству, потом затих. Лена поправила фитиль лампы, закрыла занавеску и проверила, хорошо ли заперта дверь. Лишь после этого достала из-под платья тонкую суровую нитку.
На ней висело обручальное кольцо. Она положила его на ладонь и поднесла к свету. Золото отливало тускло, без блеска. Внутри ещё можно было различить две буквы и дату; Лена и без того знала их наизусть. Этот маленький предмет подтверждал всё, чего ей нельзя было подтвердить ни одному человеку в посёлке.
Кольцо оказалось у неё на пальце той зимой, в пустой комнате, где присутствовали только двое свидетелей. Ненадолго. Потом его пришлось спрятать, согласившись терпеть до времени, когда скрываться больше не понадобится. Снять его с шеи она не могла. Вернуть на руку — тоже.
В документах Лена оставалась Ткаченко, носила девичью фамилию. Фамилию мужа она не произносила даже тогда, когда в комнате никто не мог её услышать. Так было велено, и она понимала причину. Расстояния сами по себе не защищали: люди, от которых её укрыли, умели находить нужного человека далеко от больших дорог.
Можно было объяснить соседкам, почему она здесь. Можно было оборвать пересуды одним признанием. Но вслед за признанием пошли бы вопросы, чужие пересказы, письмо, попавшее не туда. И тогда исчезло бы всё, ради чего ей пришлось уехать. Молчание было не гордостью и не желанием придать себе загадочности. Другого способа уберечься ей не оставили.
Она вернула кольцо под одежду, поближе к сердцу, и присела у печи. Ножом осторожно поддела край половицы. Доска поддалась со скрипом; из-под неё Лена достала маленький свёрток. В тряпице лежала фотография мужчины со шрамом через бровь.
Он смотрел прямо, без улыбки. Возле рта обозначились твёрдые складки, во взгляде было знакомое тяжёлое спокойствие. Лена провела пальцем по краю карточки, едва коснулась лица и снова завернула снимок. Держать его на виду было нельзя. Фотография вернулась в темноту под пол, а доска — на прежнее место.
Пока она убирала свёрток, ветер переменился. До этого он лишь шуршал где-то над крышей, теперь ударил в стену, загудел в трубе. Лена отодвинула занавеску. На чёрном стекле метались белые хлопья. Первый снег пришёл сразу с зимней злостью, залеплял окно, стирал двор и дорогу, по которой она приехала.
Лампа дрогнула, и по стене качнулась тень. Лена стояла возле окна, придерживая ладонью живот. В доме было тепло, пахло керосином и смолой. За стеной стало совсем тихо. Можно было почти поверить, что снег закроет её от всех — и от тех, кого она боялась, и от человека, которого ждала. Что останется только дожить до весны, доносить ребёнка, дождаться.
Она коснулась стекла. По другую сторону под пальцами таяли снежинки. И в этот момент среди ветра послышались шаги. Тяжёлые, осторожные: кто-то приближался к её крыльцу. Затем скрипнул лёд на ступенях.
Лена перестала двигаться. Полгода она ждала, что однажды к ней постучат, и столько же времени боялась этого. Нельзя было знать, кто доберётся первым. На мгновение всё в ней свелось к слуху: шаг, остановка, тишина.
В дверь ударили три раза. Коротко, с промежутками. Почти так, как мог бы постучать человек, которого она должна была узнать…
