— Тогда не мог.
— А теперь, через двадцать лет, внезапно можешь? Может, еще свидетеля из воздуха достанешь?
— Да, — сказала Вера.
Все повернулись к ней.
Сердце ударило так сильно, что ей стало трудно дышать. Она не собиралась говорить. Она молчала двадцать лет. Молчала, потому что в семнадцать испугалась Глеба, его насмешек, его семьи, его умения сделать чужую жизнь невыносимой. Молчала, потому что убедила себя: раз деньги вернулись, значит, история закончилась. Но она не закончилась. Она жила внутри, маленьким твердым камнем под ребрами.
— Что значит «да»? — медленно спросил Глеб.
У Веры похолодели ладони.
— Я видела тебя тогда.
— Где?
— У шкафчика старосты. После урока физкультуры. Ты открывал дверцу.
— Ерунда.
— Я спросила, что ты делаешь. Ты сказал, что Лида попросила достать ведомость. Потом добавил, что если я кому-нибудь расскажу, весь класс узнает, почему мой отец ушел из семьи. Я испугалась.
Лицо Глеба стало жестким.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
Вера говорила тихо, но с каждым словом внутри становилось одновременно легче и страшнее.
— Я тогда не знала, что ты взял деньги. Поняла позже, когда начался шум. Хотела подойти к учительнице, но ты поймал меня у раздевалки и сказал, что Артему все равно никто не поверит: у него мать в больнице, дома трудности, всем будет проще решить, что виноват он. А если я полезу, ты сделаешь так, что обвинят меня.
— Вера, — прошептала Ольга, — почему ты молчала?
Вера посмотрела на Артема. Он стоял неподвижно, будто боялся поверить услышанному.
— Потому что была трусихой, — сказала она. — Потому что мне было семнадцать. Это не оправдание. Артем, прости.
Он не ответил. Только опустил глаза. Лицо его дрогнуло, и на мгновение перед ней снова оказался не взрослый мужчина, а тот мальчик у окна, которого после пропажи денег начали обходить стороной.
Глеб ударил ладонью по столу.
— Прекрасно. Вы все решили сыграть в правду? Старые обиды, умершие жены, фонды, благородные речи… Артем, неплохо подготовился.
— Не я начал вспоминать школу, — сказал Артем.
— Ты всю жизнь мне завидовал.
— Чему?
Он спросил это без вызова, почти искренне. И именно это, кажется, окончательно выбило Глеба из равновесия.
— Чему? — тот наклонился вперед. — Всему. Я всегда умел брать то, что мне нужно. А ты сидел в углу и ждал, что мир похвалит тебя за честность. Мир так не работает.
— Он работает по-разному.
— Нет. Он работает так, как его заставят.
Нина сделала шаг к Артему.
— Глеб Валерьевич, вам лучше связаться со своими представителями. Заседание начнется скоро. Все материалы уже переданы юристам фонда.
— Вы мне угрожаете?
— Я вас информирую.
Один из мужчин в костюме, до этого молчавший, подошел ближе.
— Артем Сергеевич, нам действительно нужно ехать.
Артем кивнул и взял со стула куртку. Вера вдруг испугалась, что он уйдет, а всё останется разорванным на полуслове: ее признание, его боль, их давнее общее молчание.
— Артем, — сказала она, — можно я потом тебе позвоню?
Он смотрел на нее несколько секунд.
— Можно.
— Я дам письменное объяснение. Если потребуется. Про тот день. Про всё, что помню.
— Это нужно не мне, — ответил он. — Но спасибо.
Глеб шагнул к нему почти вплотную.
— Ты пожалеешь.
У Артема едва заметно напряглась челюсть.
— Я уже жалел. Двадцать лет.
Он вышел вместе с людьми из фонда. Дверь закрылась тихо, но после этого зал будто лишился воздуха.
Глеб постоял несколько секунд, потом схватил телефон и отошел к окну. Он говорил быстро, зло, почти шепотом. Его водитель заглянул в зал, получил резкий жест и исчез. Выпускники молчали. Никому больше не хотелось ни тостов, ни школьных воспоминаний.
Вера опустилась на стул и поняла, что у нее дрожат колени. Ольга положила ладонь ей на плечо.
— Ты как?
— Не знаю.
— Почему ты правда столько лет молчала?
