Первые секунды никто не двигался. Сцена выглядела настолько нелепо и страшно, что люди словно не верили собственным глазам: жених без сознания на полу, мать жениха сбежала, родня застыла с открытыми ртами, дорогой банкетный зал усыпан осколками. Потом всё разом ожило.
Ирина подбежала к Назару.
— Вызовите скорую! И врача, если есть в зале!
Ведущий, бледный и потерянный, судорожно набирал номер. Двое Олесиных коллег осторожно подняли Назара и перенесли в холл на диван. Одна из гостей оказалась врачом; она расстегнула ему воротник, проверила пульс, велела всем отойти.
Родня Назара после короткого ступора тоже пришла в движение, но совсем в другом направлении. Тётя Раиса начала торопливо складывать в свою объёмную сумку фрукты, нарезку и даже маленькие букеты со столов. Дядя Мирон, покачиваясь, потянулся к бару, будто любой жизненный удар требовал дополнительной порции крепкого. Оленка оглядывалась по сторонам с выражением обиды, словно именно её лишили обещанного наследства.
Олеся наблюдала за ними отстранённо. Будто смотрела не на свою жизнь, а на плохо поставленный спектакль. Сердце не колотилось, руки не дрожали. Внутри было пусто, даже боль куда-то ушла. На её глазах люди, ради которых Назар требовал терпения и уважения, показали себя без прикрас: мелкими, жадными, испуганными не чужой бедой, а упущенной выгодой.
Она спустилась со сцены, взяла сумочку и пошла к выходу.
— Лесь, ты куда? — Ирина догнала её у дверей.
— Домой.
— Не уходи одна. Сейчас разберутся с ним, и я поеду с тобой.
— Не надо. Мне нужно побыть одной.
Они обнялись коротко, крепко. В холле Назар уже приходил в себя, моргал, непонимающе смотрел в потолок. Олеся прошла мимо, не задерживаясь. На улице ночной воздух был холодным и влажным. Платье давило, тянуло вниз, словно чужая кожа, которую хотелось сорвать немедленно. Из ресторана доносились голоса, беготня, чей-то возмущённый крик. Всё это оставалось за её спиной, будто дверь закрывалась не только в зал, но и в целую жизнь…
