На свадьбе дочери зять назвал меня никем, но его начальник уехал сразу после нашей встречи

Он не ответил, поднялся и вышел курить.

Позже Елена плакала на кухне, жаловалась матери:

— Не понимаю, отчего он такой. Он ведь хороший, правда хороший. А с папой — словно чужой.

Я спросил дочь о его родителях. Оказалось, родной отец погиб на шахте, когда Антону было восемь. Мать потом вышла за Ивана Лозинского — хорошего человека, по словам Елены, — и тот усыновил мальчика. Жила она в областном центре, болела и потому почти не приезжала.

— А шахта какая была? Где отец погиб?

Елена пожала плечами.

— Не говорит он об этом. Вообще об отце молчит. Я однажды спросила — он вышел из комнаты. Пап, здесь ведь чуть ли не в каждой второй семье кто-нибудь на шахте погиб. Не трогай его, пожалуйста.

Я и оставил его в покое. Такие потери у нас действительно были во многих семьях; собственного отца я тоже хоронил. Подумал, Антону тяжело видеть рядом горноспасателя, я всякий раз напоминаю ему о погибшем. Казалось, пройдёт время, сгладится.

Ошибся. Ничего оно не сгладило — только дождалось свадьбы, чтобы за моей спиной побледнел человек, которого двадцать лет назад я вынес из завала на плечах.

А в зале праздник продолжался. Тамада опять шутил, гости поднимали бокалы. Елена с Антоном танцевали свой первый танец под современную песню. Дочь улыбалась, и лишь мне было видно, какая у неё неживая улыбка.

Я вернулся на своё место. Под столом Наташа положила ладонь мне на колено и ни о чём не спросила. После сорока лет вместе вопросы ей не понадобились.

Я продолжал смотреть на мать жениха. Нам представили её как Тамару Юрьевну. Рядом сидел её второй муж, пожилой седой мужчина. Сама она была худенькая, коротко стриженная; у рта залегли морщины, словно она годами сжимала зубы. К еде и выпивке не притрагивалась, танцевать не выходила. Смотрела на меня, а встретившись глазами, не отворачивалась.

Такой взгляд я знал. Видел его у матерей, которым возвращал из шахты погибших сыновей, у жён, простоявших ночь перед воротами и получавших утром от меня каску и самоспасатель мужа. Мне была знакома эта ненависть — старая, чистая, выдержанная, как спирт. Теперь у неё было моё имя. А женщину я всё ещё не мог вспомнить.