Жизнь без прикрасОн спрятал лицо у меня на плече, в старом ватнике с оторванной нашивкой. Так же утыкался в меня маленьким, когда разбивал коленку. Я гладил его по затылку.
— Сынок, ты не трус. — Он мотнул головой, не отрываясь от моего плеча. — Послушай. Трус уехал бы. А ты остался, до утра смотрел. Было страшно, выйти не получалось. Зато утром ты вышел ко всем. Храбрый тоже боится, Миша. Только потом всё-таки встаёт.
Сын отстранился, рукавом рабочей куртки вытер лицо.
— А в пятницу я смеялся, пап. Когда он про твою пенсию…
— Знаю.
— Прости.
— Я уже сказал тебе, сынок.
Помолчав, он спросил тише:
— Мама всё это время знала?
— Всё. Мы вместе начинали. Знаешь, из каких денег я пошлину за патент платил в 1998 году? — Он покачал головой. — Весь год собирали тебе на зимнюю одежду. Тебе годик был. Мама сама конверт выложила: «Миша подрастёт в старом». Ту зиму ты в соседском комбинезоне проходил — синем, с заплатой на коленке. Тебе не запомнить, конечно.
Он смотрел на меня, и губы снова дрожали.
— Выходит, завод начинался ещё и с куртки, которую тебе не купили, — продолжил я. — Первый вкладчик у него — ты.
Миша засмеялся сквозь слёзы, странно, хрипло.
За окошком громко кашлянула Георгиевна.
— Вербицкие, весь КПП мне слезами затопили. Тут на вас двести человек смотрят. Нашли место обниматься.
Мы обернулись. У стены цеха стояли рабочие на обеденном перерыве: курили, ели пироги и смотрели на нас. Никто не смеялся.
— Пап, а со свадьбой что? — спросил Миша.
— Полину любишь?
— Да, — ответил он сразу.
— Она тебя?
— Да. Ты утром видел? Она тоже рядом с тобой встала. Против своего отца.
— Значит, свадьба будет. Кто кому теперь тесть, кто сторож — мусор это всё, Миша. Когда страшно, смотри на того, кто рядом с тобой встаёт: вот что важно. Полина сегодня встала рядом со мной, пошла против своего отца. Она тебя поддержала — значит, твоя.
Он кивнул, ещё раз вытер лицо и посмотрел на мою нашивку. Улыбнулся. Елена всегда говорила, что моя у него улыбка — такая, как была у меня в двадцать лет, когда я ещё умел так улыбаться.
— Можно я ночью к вам приду? С тобой и с ней постою.
— Сегодня Ярош заступает. Первая его смена с Георгиевной.
— Тогда завтра?
— А завтра я дома, с мамой и пчёлами. Отстоял своё.
— Это кто тебя освободил? — донеслось из окошка. — На месяц принят, ещё двадцать девять дней работать. Я тебя не отпускала.
Я засмеялся, за мной Миша. Георгиевна тоже смеялась, всё ещё глядя на печку: сухонько и тихо, как шелестит бумага.
До вечера я задержался нарочно: хотел увидеть, как Ярош придёт на первую смену. Машины не было — он добрался пешком и остановился у турникета. На нём была простая тёмная куртка, в которой я прежде его не встречал. Портфеля с собой он не взял. В руках держал пакет; там лежали термос и бутерброды.
Георгиевна посмотрела на него, потом на настенные часы.
— Пять минут ещё есть. Заблаговременно явился — за похвалу запишем.
Она пропустила его в будку. Я отправился домой, оставив их вдвоём до утра. Чем они занимались, о чём говорили в первую ночь, мне неизвестно: ни он, ни она не рассказывали.
Утром я застал их возле буржуйки за чаем. У него термос, у неё стакан в подстаканнике. Молчали мирно, как люди, которым больше незачем друг перед другом что-то доказывать.
Год Ярош отработал полностью, день в день, без единого опоздания. Больше сорока ночей дежурил один: Георгиевна то простужалась, то к внукам уезжала в другой город. Он принимал пропуска у ночной смены, обходил двор. Даже керосин в фонарь доливал, хотя зажигать его не приходилось.
Поначалу над ним смеялись. Через месяц смех прекратился, через два работники стали здороваться. А спустя полгода ночная смена уже несла ему пироги.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.