— О чём ты говоришь, мама? — наконец спросил сын.
В его растерянности могла быть доля искренности. Возможно, всех подробностей замысла Оксана ему не раскрывала, а он предпочитал не задавать вопросов. Но это уже ничего не меняло. Богдан пользовался деньгами, оставил меня в заброшенной деревне и был участником обмана, даже если старательно не замечал отдельных деталей.
— Я говорю о кредите, который вы оформили восемь месяцев назад. О сумме, полученной под залог моей квартиры. О подписи, которую у меня взяли в дни, когда я лежала почти без сознания. Вы рассчитывали, что здесь я исчезну из виду и узнаю обо всём лишь после того, как банк заберёт жильё?
Каждую фразу я произносила медленно и отчётливо. Богдан пошатнулся, словно его сильно толкнули. В его взгляде, обращённом к жене, смешались ужас и запоздалое горькое понимание. Оксана не поднимала головы; она рассматривала дорогие туфли, испачканные землёй у моего крыльца.
Все заготовленные уловки рассыпались. Передо мной стояли двое взрослых людей без привычных масок — напуганные, жадные и неспособные признать собственную вину.
— Ну что, Богдан? Ты по-прежнему хочешь, чтобы я позвонила юристу?
Сын открывал рот, но не находил слов. Оксана втянула голову в плечи и стала похожа не на властную хозяйку, а на затравленного зверька. Пауза тянулась долго. В ней окончательно угасло то слепое чувство долга, которое я столько лет принимала за материнскую любовь.
— Уезжайте, — сказала я.
Это прозвучало не просьбой и не угрозой, а простым сообщением о том, что должно произойти. Они развернулись, не взглянув друг на друга, и медленно пошли к автомобилю. Двигатель завёлся без прежнего яростного рёва. Машина тяжело развернулась на узкой дороге и вскоре исчезла за домами.
Рядом со мной осталась миска с очищенным картофелем — мой скромный обед и часть новой жизни. После их отъезда тишина стала иной. В ней больше не было пустоты и угрозы; она казалась спокойной, чистой и достойной.
Я ещё долго стояла на крыльце, пока пыль окончательно не улеглась. Тело помнило напряжение разговора: плечи ныли, пальцы не сразу разжимались. Но вслед за усталостью пришло облегчение. На этот раз встреча с сыном закончилась не моей уступкой. Я не согласилась считать его нужды важнее своих и не стала спасать людей от результата их же выбора.
Я сварила картофель на печи и ела за отмытым столом, глядя в окно, с которого наконец сняла доски. В заросшем саду среди травы виднелись несколько кустов пионов с тёмно-красными бутонами. Они выжили без ухода и готовились раскрыться.
Мне казалось, что разоблачённые молодые теперь оставят меня в покое и займутся последствиями собственных поступков. Но я снова недооценила их. Загнанный в угол человек не всегда ищет путь к раскаянию; иногда он думает лишь о том, как нанести последний удар…
