Муж оставил Оксану с новорождённым без дома, но в роддоме ей позвонили по поводу завещания

Виктор поморщился, как от удара.

— А пришёл ты зачем? — спросила Оксана.

Он ответил лишь после долгого молчания:

— Из-за мамы. «Лесную линию» он оформил на неё. Говорил, ей надо будет поставить подписи под парой бумаг — и больше ни во что она не попадёт. За беспокойство обещал заплатить. Заплатил триста тысяч. Позавчера я был у него в кабинете, когда его юрист позвонил Дмитрию по громкой связи. Тот не знал, что я там. Сказал: если начнутся проблемы, за всё ответит учредитель. А потом добавил: «Старуха всё равно ничего не докажет». — Голос у Виктора сорвался. — Она дура, жадная, я знаю. И знаю, сколько гадостей тебе сделала. Но она моя мама.

Слушая его, Оксана чувствовала, что понемногу начинает понимать. До прощения было далеко. Перед ней сидел слабый человек: его купили за часы и обещанную должность, использовали, а теперь собирались выбросить — вместе с матерью.

— Что ещё ты слышал?

— Дмитрий хочет через суд отменить завещание. Будет говорить, что отец после инсульта не понимал, что подписывает. Нашёл невролога в частной клинике, тот напишет заключение задним числом. Может, уже написал, этого я не понял.

— Когда подадут иск?

— На днях. Юрист сказал, всё готово.

Оксана поднялась и подошла к окну. Фонари освещали заводской сквер; снег уже не таял, лежал ровным белым слоем.

— Слушай внимательно, Виктор, — сказала она, не оборачиваясь. — За адвоката или священника я тебе не стану. Твою маму спасать вам самим. Ей надо сейчас идти к независимому юристу и рассказывать всё: кто попросил, кто диктовал, кто дал деньги. Тогда есть шанс остаться свидетелем, а не стать соучастником. К тебе это относится ещё больше. На каждом договоре твоя подпись.

— Знаю, — прошептал он.

— Значит, и что делать, знаешь.

Поднявшись, Виктор задержался у кухонной двери. Из коридора виднелись приоткрытая дверь комнаты и край детской кроватки. Он кивнул в ту сторону:

— Можно хоть посмотреть на него?

Оксана выдержала паузу.

— Сегодня нет.

Он кивнул, будто такого ответа и ожидал. В прихожей Марина Олеговна молча подала ему куртку; Виктор так и не застегнул её. Уже с порога оглянулся:

— Оксана, прости.

— Иди, Виктор. Тебе надо разбираться со своей жизнью. А мне — со своей.

Когда дверь за ним закрылась, мать вернулась и села напротив Оксаны.

— Жалко мне его.

— Мне тоже. Только из жалости второй раз дверь ему не откроешь.

Утром Оксана набрала Елену Романовну.

— Дмитрий Зайцев готовит иск против завещания. Сошлётся на инсульт: якобы отец уже не понимал, что делает. Елена Романовна, чем мы можем это опровергнуть?

Нотариус ответила не сразу. В её голосе Оксане послышалось удовлетворение.

— Я ожидала, что вы спросите, Оксана Сергеевна. Геннадий Петрович подготовился к удостоверению завещания. Накануне он сам обратился к психиатру в государственный психоневрологический диспансер. Врач подтвердил, что он способен понимать значение своих действий и руководить ими. Заключение хранится у меня в материалах. Есть и видеозапись: с его согласия мы записали всю процедуру. Он объяснил своё решение собственными словами. Рассказать вам?

— Да.

— По его словам, сын станет оспаривать завещание и заявит, будто отец выжил из ума. Поэтому Геннадий Петрович заранее позаботился, чтобы сын не смог этого добиться.

Оксана закрыла глаза.

— Спасибо вам, Елена Романовна.

— Это ему спасибо. Он думал на три хода вперёд.

Через два дня, в среду, в половине четвёртого дня, Дмитрий пришёл к Марине Олеговне. Он выбрал время точно: она уже вернулась со смены, а Оксана гуляла с коляской в сквере. Чтобы так рассчитать визит, нужно было следить.

Марина Олеговна открыла и сразу узнала его, хотя они не виделись 24 года. Волосы стали реже и темнее, лицо раздалось, приобрело жёсткость. Только глаза оставались прежними — глазами избалованного мальчика, уверенного, что папа всё уладит.

— Тётя Марина! Давно же мы не виделись, — широко улыбаясь, он протянул белые хризантемы. — Впустите? Посидим, поговорим, как раньше, как родные.