Потом открыла чат.
Сообщения шли короткими, жесткими фразами. Богдан отвечал: «Да». Галина Петровна уточняла: «На ее сторону?» Он писал: «Да». Потом: «Она вечером вернется. Сейчас на работе». Мать: «Главное, не говори про развод. Если не сработает?» Богдан: «Сработает. У нее уже были приступы. Врач подтвердит аллергию. Диана давит. Ей нужна определенность». Галина Петровна: «Диана подождет. После развода ты почти ничего не получишь. После похорон все будет твоим. Марьяне с детьми ждать больше нельзя».
Оксана перечитала последнюю строку. Потом еще раз. Слова не менялись.
За стеной включилась вода. На улице хлопнула дверца машины. В ее квартире стало так тихо, что было слышно, как негромко потрескивает зарядка у планшета.
Это была не любовная интрига и не случайная вспышка злости. Мать Богдана обсуждала ее смерть как удобный способ освободить место — для сына, для дочери, для троих внуков, для чужих долгов и чужих надежд. Оксана медленно сняла обручальное кольцо и положила на стол рядом с планшетом. Экран через минуту погас, но прочитанное уже не исчезало.
К утру она поняла, что ночь может длиться даже при дневном свете. Она так и не уснула. Сидела на диване, завернувшись в одеяло, и смотрела на темный экран, где чужая переписка перестала быть чужой. В ней обсуждали ее подушку, ее тело, ее квартиру, ее отсутствие.
В шесть за стеной заплакал соседский ребенок. Внизу скрипнула подъездная дверь. Дом начинал обычный день, а Оксана все еще оставалась во вчерашнем ужасе. Она поднялась, включила чайник и тут же выключила: пить не хотелось. Хотелось вымыть полы, выбросить кровать, снять дверь спальни с петель, стереть из квартиры все, к чему прикасался Богдан.
Вместо этого она переслала себе снимки переписки, запись с камеры, фотографии подушки и номер машины. В восемь позвонила Ирина Максимовна.
— Как вы?
— Жива.
— Где ночевали?
— Дома. В гостиной.
На другом конце коротко вздохнули.
— Я просила не оставаться одной.
— Если бы я исчезла, он понял бы, что я знаю. Мне нужно было, чтобы Богдан думал: все идет по его плану.
— Тогда сегодня никаких обвинений. Ни мужу, ни его матери. Мы сохраняем материалы, забираем предварительный вывод у Льва Назаровича и подаем заявление. Без сцены. Официально.
Оксана посмотрела на дверь спальни.
— А если он вернется раньше?
— Звоните мне. И соседке, которая его видела.
Софья Захаровна открыла почти сразу, будто ждала. На ней был домашний халат, в руке — чашка крепкого чая.
— Проходи, Оксаночка. У тебя лицо такое, что на площадке стоять нельзя.
— Я только попрошу. Если увидите Богдана, его мать или ту машину, сразу звоните. И никому не говорите, что я дома.
— Ты в беде?
Вопрос прозвучал спокойно, без любопытства.
— Похоже.
— Тогда мой глазок чистый, память крепкая, язык при мне. Держись.
К одиннадцати написала Мирослава: «Приезжай. Лев Назарович готов говорить предварительно». В клинике пахло спиртом, кофе и бумажными полотенцами. Мирослава провела Оксану в маленький кабинет и закрыла дверь.
— Сядь сначала.
— Говори.
Мирослава положила перед ней прозрачный файл.
— Это не официальная экспертиза. Но на ткани есть следы вещества, которое может вызвать тяжелую реакцию у человека с подтвержденной чувствительностью. Случайно на наволочке такое не появляется.
Оксана смотрела на лист, но буквы распадались.
— Он хотел, чтобы я задохнулась?
Мирослава не стала прятать правду за мягкими словами.
— Он хотел, чтобы ты легла на обработанную подушку. Остальное будут устанавливать специалисты.
— Ты говоришь как врач.
— А как подруга я бы сейчас поехала к нему и разбила ему эту спокойную физиономию. Но нам нужен не порыв. Нам нужен результат.
Ирина Максимовна приехала через полчаса. Она просмотрела переписку, запись с камеры, фотографии, предварительный вывод. Фразу Галины Петровны о похоронах перечитала дважды.
— Свекровь уверена, что никто не заглянет туда, где она привыкла командовать.
Заявление составляли без лишних слов. Адвокат оставила факты: ранний уход с работы, тайный приход супруга, жидкость на наволочке, запись камеры, переписку с матерью, опасения за жизнь. В местном отделении материалы приняли сухо, буднично. Никто не обещал мгновенных решений, никто не изображал потрясения. Оксана боялась скандала, а получила процедуру — холодную, медленную, но впервые за двое суток не похожую на беспомощность.
У машины Ирина Максимовна задержала ее за локоть.
— Сейчас самое трудное — не выдать себя. Ваше молчание должно выглядеть как болезнь, а не как знание. И еще: не ищите любовницу.
Оксана подняла глаза.
— Почему вы решили, что я собираюсь?
— Потому что вы жена…
