Софья Захаровна позвонила через минуту.
— Он ушел. С пакетом что делать?
— Не трогайте. Я звоню Ирине Максимовне.
— Посижу у двери. Все равно котлеты остывают.
Через полчаса приехала Мирослава. Следом поднялась Ирина Максимовна с папкой и тонкими перчатками. Софья Захаровна подтвердила, что слышала разговор через дверь. Подушку аккуратно убрали в большой пакет. Мирослава держалась собранно, но один раз все-таки сорвалась:
— Какая тьма должна быть внутри, чтобы второй раз принести это жене?
— Не тьма, — сказала Оксана. — Расчет.
У подъезда сотрудник записал передачу подушки и забрал пакет для проверки. Ирина Максимовна напомнила: все материалы будут изучать, а Оксана не должна спорить с Богданом наедине.
— Она останется у меня, — сказала Софья Захаровна. — Диван свободный, слух отличный.
Утром Оксана проснулась на соседском диване. Впервые за несколько дней она действительно выспалась. Телефон был полон пропущенных вызовов от Богдана. Последнее сообщение пришло в 7:15: «Ты решила уничтожить меня?»
Она не ответила.
В десять позвонила Галина Петровна.
— Оксаночка, мы можем поговорить как женщины?
— Нет.
— Я около подъезда. Не будь жестокой. Богдана всю ночь трясло. Мужчина оступился, а ты уже бежишь к юристам.
— Разговор окончен.
— У тебя никогда не было сына, — вдруг сказала свекровь. — Поэтому ты не знаешь, что делает мать, когда его загоняют в угол.
Оксана медленно выдохнула.
— У вас была и дочь. Вы могли спасать ее иначе.
Галина Петровна бросила трубку.
Через двадцать минут она все же поднялась. Не одна. Рядом стоял Богдан — серый лицом, с сухими губами и пустым взглядом. Оксана не открыла.
— Я хочу видеть жену, — сказал он через дверь.
— Она не хочет видеть вас, — ответила Софья Захаровна из коридора.
Галина Петровна шагнула к глазку.
— Оксана, хватит прятаться за соседками. Мы семья.
Дверь приоткрылась на цепочку.
— Семья не считает похороны выходом.
Свекровь вздрогнула, но тут же выпрямилась.
— Ты прочитала чужую переписку.
— А вы написали про мою смерть.
— Это были слова на эмоциях. Я не знала, что Богдан сделает глупость.
Богдан поднял голову, но мать резко сказала:
— Молчи.
Оксана впервые увидела, как он съежился от одного приказа. Взрослый мужчина, который стоял у ее кровати с флаконом, рядом с Галиной Петровной снова становился испуганным сыном. Но жалости не было. Для жалости тоже нужно право.
— Я хочу договориться, — сказала свекровь.
— О чем?
— Ты заберешь заявление. Богдан уйдет, куда захочет. Ты оставишь ему деньги на первое время. Мы забудем эту мерзость.
— Вы называете покушение мерзостью?
Богдан ухватился за край двери.
— Оксана, я не хотел, чтобы было так.
Она посмотрела ему прямо в лицо.
— А как ты представлял мое утро? Допустим, все получилось. Ты вошел бы в спальню, вызвал скорую, обнял мое бездыханное тело? Или сначала написал матери?
Галина Петровна резко втянула воздух.
— Прекрати.
— Нет. Я хочу услышать.
Богдан отступил. Ответа не было.
— Вот поэтому я не заберу заявление, — сказала Оксана и закрыла дверь.
Снаружи ладонь глухо ударила по косяку.
— Ты пожалеешь, — сказала свекровь уже без ласки.
— Это записывается, — спокойно произнесла Софья Захаровна.
Ступени опустели…
