— Догадывалась. По твоему голосу. По тому, как ты говорила «всё нормально» слишком быстро. Но ждала, когда ты сама скажешь. Наверное, тоже ошибалась.
Такси увезло нас в центр. По дороге мама рассказывала всё, чего я не знала. Как по ночам после школьных тетрадей сидела над расчётами. Как впервые вошла в заброшенный цех и испугалась масштаба работы. Как несколько человек отказались даже слушать её, потому что не верили в «учительницу с производственными фантазиями». Как она всё равно искала специалистов, консультировалась, училась разговаривать с инвесторами. Как первое время совмещала школу и предприятие, спала по несколько часов и всё равно утром шла к детям, потому что не могла бросить класс посреди года.
— Первые три года были самые тяжёлые, — сказала она, глядя в окно. — Я иногда думала, что не выдержу. Но потом появился первый крупный заказ. Потом второй. Потом стало ясно, что проект живёт.
— А я приезжала к тебе и ничего не замечала.
— Я старалась, чтобы наши встречи оставались нашими. Не переговорами, не отчётами, не деловыми звонками. Ты приезжала домой к маме, а не к директору компании.
Она поселилась в дорогом пятизвёздочном отеле. Когда мы вошли в номер, я снова почувствовала странное головокружение: просторная гостиная, мягкий свет, большие окна, цветы на столе. Мама сняла жакет, аккуратно повесила его на спинку кресла и вдруг стала прежней — моей мамой, которая поправляет мне выбившуюся прядь и спрашивает, не хочу ли я чаю.
Мы сидели на диване почти до ночи. Я положила голову ей на плечо, как когда-то в детстве, когда боялась контрольных или грозы.
— Что мне теперь делать? — спросила я.
— А чего хочешь ты?
— Я люблю Назара. Но я устала жить так, будто всё время должна доказывать, что достойна места рядом с ним.
— Ты не должна доказывать очевидное. Ни ему, ни его матери, ни кому-либо ещё.
— Он сегодня говорил, что изменится.
— Возможно, говорил искренне. Дай ему шанс, если сердце просит. Но один. Не бесконечную череду обещаний. Человек меняется поступками, а не словами после скандала.
Я молчала. Внутри было больно, но впервые за долгое время эта боль не казалась безвыходной. У меня был тыл. Не потому, что мама оказалась богатой и успешной. А потому, что она стояла рядом и не позволяла мне считать унижение нормой.
На следующее утро Назар приехал в отель. Он принёс два букета: один мне, один маме. Выглядел он измученным, будто действительно не спал всю ночь. Мы спустились в небольшое кафе при отеле и сели у окна.
— Я говорил с отцом, — начал он. — И с матерью. Сказал им, что мы съезжаем из квартиры, которую они нам купили.
Я подняла глаза.
— Что?
— Я уже нашёл жильё. Небольшое, пока однокомнатное, но в нормальном районе. Договор можно подписать сегодня. Я хочу, чтобы у нас было своё место, где никто не сможет приходить, командовать, оценивать тебя и решать, как нам жить.
— А работа?
— Я останусь в фирме только если отец согласится отделить рабочее от семейного. Если нет — уйду. Я всю ночь думал и понял, что слишком долго путал благодарность родителям с обязанностью подчиняться.
Мама внимательно слушала, не перебивая.
— И что сказала Лидия Романовна? — спросила я.
— Сначала кричала. Потом плакала. Потом отец сказал ей, что из-за вчерашнего у него серьёзные репутационные проблемы. Олег Семёнович прямо дал понять, что не ожидал увидеть такое поведение в нашей семье. Для отца это прозвучало сильнее любой морали.
Назар сжал чашку пальцами…
