Дальнейшее осталось в памяти без отдельных движений — коротким, тяжёлым провалом. В подробностях нет ни правды, ни оправдания — только возможность превратить чужую смерть в зрелище. Мне было важно не мучить Мельника, а довести до конца то, ради чего я устроил эту встречу. Всё произошло быстро. Через короткое время он перестал дышать.
Я перенёс тело к правой стене и накрыл старой мешковиной, найденной возле ржавого пресса. Руки действовали спокойно, почти буднично. Эта спокойность могла показаться бесчувствием, но внутри не было пустоты. Наоборот, всё ощущалось слишком ясно: холод пола под коленом, запах ткани, далёкий стук воды, собственный пульс. Я понимал, что пересёк черту, после которой прежнего Андрея Коваленко больше не существовало.
До прихода Руденко оставалось больше трёх часов. Я вернулся к металлическому ящику. Сигаретный дым давно рассеялся, однако горечь ещё держалась во рту. Время снова стало медленным. Иногда снаружи налетал порыв ветра, заставляя лист железа где-то под крышей тихо вибрировать. Один раз вдалеке проехала машина, её свет на мгновение коснулся верхних проёмов и исчез.
Я думал о том, что Мельник мог бы назвать чьё-то имя, просить пощады, обвинять напарника или Савченко. Ничего из этого не изменило бы того, что мне уже было известно. Они вместе забрали Марину, увезли её, а под утро выбросили у дороги возле нефтебазы. Кто держал сильнее, кто ударил первым, кто потом придумал ложь — для суда это могло бы иметь значение. Но суда не было и не предвиделось. Все люди, способные задать эти вопросы официально, выбрали удобное молчание.
На войне ожидание обычно имело конец, обозначенный приказом или движением в прицеле. Здесь приказа не существовало. Я сам назначил время и сам отвечал за каждую минуту. От этой мысли не становилось легче, но ясность сохранялась.
Порой мне казалось, что за спиной слышится Маринин шаг или шорох её одежды. Я знал, что это память, а не присутствие. Она не просила меня делать то, что я делал. Марина вообще не любила громких расплат и могла неделями переживать, если случайно обидела человека резким словом. Нельзя было прикрыться её именем и сказать, будто я исполняю её волю. Это был мой выбор, моя ответственность и моё преступление.
Но и выбор тех, кто носил форму, не исчезал оттого, что его спрятали в папке. Решение Савченко поставить подпись тоже оставалось решением. Я не путал справедливость с законностью. Законность от меня отвернулась ещё в больничном коридоре. Теперь оставалась только внутренняя счётная книга, в которой долг не закрывался печатью.
Около часа ночи я встал, размял затёкшие ноги и проверил входы. В цехе ничего не изменилось. Мешковина у стены лежала неподвижно. Снаружи стало холоднее, воздух пах приближающимся снегом. Через двадцать минут со стороны дороги донёсся осторожный хруст щебня. Второй человек пришёл не спеша и уже не чувствовал себя хозяином места…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже рекламы👇👇👇
