— Дали место в общежитии. Два года как-то держалась. Убирала офисы, потом заболела, пропустила смены, не заплатила за комнату. Меня выселили. Паспорт надо было поменять, а я всё тянула, потом он стал недействительным. Без него на работу брали только там, где можно обмануть. Один мужчина предложил жить у него, но цена была такая, что лучше под забором. Я отказалась. Он ударил меня, и я ушла. Потом научилась искать бутылки.
Она рассказывала об этом ровно, почти сухо, словно речь шла о посторонней девушке. Назар понимал: это не равнодушие. Это броня. Если не прикасаться к боли, она меньше жжет.
— Теперь у тебя будет крыша над головой, — сказал он. — И работа. Пока ты сама не решишь уйти, никто тебя не выгонит.
Ярина повернула к нему лицо.
— Почему вы мне верите?
— Потому что вижу, как тебе трудно не просить. Люди, которые придумывают жалостливые истории, обычно смотрят иначе.
Она снова отвернулась. На ее коленях дрожали пальцы, тонкие, ободранные, с заусенцами.
Дом Галины Мироновны стоял в тихом пригороде: небольшой, ухоженный, с темной крышей, садом и теплым светом в окнах.
Ярина вышла из машины сама. Когда Назар хотел подать ей руку, она чуть отстранилась. Не грубо — скорее привычно, будто любое прикосновение заранее ждала как опасность.
В доме пахло лекарствами, чаем и старыми книгами. Галина Мироновна сидела в кресле у окна, укрытая пледом. Невысокая, сухощавая, с живыми глазами, она улыбнулась сыну, но сразу нахмурилась, заметив девушку в его тени.
— Назар, кого ты привел?
— Мам, это Ярина. Она будет помогать тебе по дому.
— Опять помощница? — Галина Мироновна недовольно поджала губы. — Ты же знаешь, чем это заканчивается. То грубят, то шарят по шкафам, то уходят через три дня.
— Эта не уйдет, — сказал Назар.
Старушка смерила Ярину внимательным взглядом. Не злым, но цепким, будто видела не грязную куртку и рваные джинсы, а то, что спрятано под ними.
— А с обувью у нее что?
