Оксана стояла в стороне, неподвижная, спокойная, и ни одна пчела не тронула ее. Она знала, помнила отцовский урок, и тело ее, не выдававшее ни капли страха, оставалось невидимым для роя, будто частью пейзажа, а не угрозой. Через несколько секунд Олег начал задыхаться.
Лицо его быстро краснело, опухало, горло сжималось. Аллергия, о которой он однажды хвастливо рассказывал ей у костра, вспоминая детский случай, когда чуть не умер от одного укуса, теперь проявлялась во много раз сильнее. «Не могу дышать!» — прохрипел он, падая на колени, хватаясь за горло.
Андрей метался рядом, отбиваясь от пчел, еще не понимая до конца, что происходит с приятелем. И в этой панике, в этом хаосе Оксана наконец шагнула к кустам ивняка. Вилы легли в руки привычно, как ложились тысячи раз до этого, на покосе, на ферме, в те годы, когда отец учил ее работать наравне с собой.
Она развернулась. Андрей, отмахиваясь от пчел, оказался спиной к ней, не замечая ее приближения за собственной паникой. Оксана не колебалась.
Она подняла вилы тем же коротким отработанным движением, каким вскидывают на вильник сена, и вогнала четыре зуба ему в спину между лопаток. Андрей вскрикнул, коротко, оборванно, и упал вперед на колени, а затем ничком в траву. Олег, все еще хрипя от аллергического отека, увидел это краем заплывающего глаза и попытался отползти, но силы уже покидали его — то ли от яда пчелиных укусов, то ли от ужаса, то ли от того и другого сразу…
