Дарина ждала ребенка. Она ходила по дому неторопливо, придерживая рукой округлившийся живот, а Назар каждый раз смотрел на нее так, будто боялся пропустить малейшее движение. Тарас Богданович привозил продукты, лекарства, книги, иногда неловко предлагал помощь деньгами. Назар не всегда соглашался, но уже не отвечал резкостью. Он понимал: отец пытается не купить прощение, а хотя бы рядом постоять там, где когда-то должен был быть с самого начала.
Богдан Семенович и Лидия Павловна души не чаяли в будущем правнуке. Лидия Павловна часто садилась рядом с Дариной, вязала маленькие носочки и украдкой смахивала слезы. Богдан Семенович ходил по двору, проверял забор, ворота, сарай, будто хотел наверстать заботой все годы, потерянные из-за гордости.
А однажды Назар поехал в учреждение для стариков и забрал оттуда бабу Полю. Старуха сначала не поверила, что он приехал за ней. Сидела на краю кровати, маленькая, высохшая, совсем не похожая на ту грозную женщину, которой он боялся в детстве.
— Зачем я тебе? — прошептала она. — Я ведь тебе слова доброго не дала.
Назар долго молчал, потом сказал:
— Было всякое. Но ты когда-то дала слово бабушке Софии. Теперь я свое слово даю: одна ты там не останешься.
Пелагея Романовна закрыла лицо руками и заплакала. Уже дома она долго обнимала Назара, называла его своим мальчиком, благодарила небо за то, что он вырос лучше, чем она заслуживала. Он не отвечал громкими словами. Просто поставил ей удобное кресло у окна, принес теплый плед и велел отдыхать.
Соседи теперь заглядывали через забор совсем иначе. Кто-то завидовал, кто-то удивлялся, кто-то делал вид, будто всегда знал: Назар человеком станет. Иногда за спиной снова звучало прежнее прозвище, но уже не как плевок, а как растерянное напоминание о чужой неправоте.
— Вот тебе и приблудыш, — качали головами у калиток. — Вон какой дом поднял, семью собрал, стариков не бросил.
Назар слышал и только улыбался. Ему больше не нужно было спорить. У него был дом, в котором пахло свежим хлебом и лекарственными травами Дарины, были люди, которые ждали его вечером, был отец, учившийся быть отцом, были дед с бабушкой, была старая Пелагея, тихо дремавшая у окна, и была женщина, которая любила его еще тогда, когда он сам не умел отличить любовь от красивой улыбки.
Он часто выходил во двор на закате, смотрел, как свет ложится на обновленные стены, на яблони, на дорожку к калитке, и думал о Марьяне и Софии Романовне. Ему хотелось верить, что где-то там они видят: мальчик, которого столько лет называли чужим, наконец нашел своих. И в такие минуты Назар чувствовал тихое, настоящее счастье — без горечи, без страха, без необходимости кому-либо доказывать свое право жить и быть любимым.
