Жизнь без прикрас— Настя тоже была крошечная, — тихо сказала она. — Родилась в феврале, в такую же метель, в городском роддоме. Встречать меня никто не пришёл. Сама с ней на автобусе поехала в свою съёмную комнату. Коляску наверх помогла затащить соседка, чужой человек. Я тогда всё думала: мать у меня есть, бабушка у дочки есть, а всё равно мы вдвоём, одни.
Мне ответить было нечего.
— Письма твои я не выбросила, мама, — продолжила Елена. — Ни одного. Сложила в коробку, убрала в старый чемодан в шкафу. За двадцать лет так и не решилась распечатать. Боялась… Может, того, что прочитаю и прощу.
На торосе снегоход качнуло. Мальчик завозился, закряхтел, но Елена слегка покачала его, и он опять заснул.
— А я прочитала, — сказала Настя с закрытыми глазами.
Мы вздрогнули обе: думали, она спит.
— Прости, мама. Я вскрыла бабушкины письма тебе. Неделю назад, когда вы с Константином забрали мой паспорт. Стала искать его в шкафу, добралась до чемодана, а там коробка. На всех конвертах один адрес: Вербовежки, от Клавдии Анатольевны. Сначала не поняла, чьи они, потом догадалась. У нас ведь о бабушке не говорили. Ты мне сказала, что твоя мама умерла.
Дочь промолчала, только теснее прижала к себе мальчика.
— За две ночи я прочла все сорок три письма, — продолжила Настя. — Просьба в каждом была одна: «Прости меня, дочка, я виновата. Приезжай». Последнему письму уже пять лет. В нём ты написала ещё и такое: «Перед вами обоими моя вина — перед тобой и перед ним. А на нём вины нет никакой. Больше молчать не могу: приезжай, обо всём расскажу». Кто же этот «он»? Перед кем ещё виновата бабушка? Я всё думала об этом. Ведь об отце, мама, от тебя я слышала лишь, что он был, потом бросил нас и вспоминать его незачем. Поэтому и надумала ехать сюда за ответом.
— Отчего же ты ночью мне не призналась? — спросила я.
— Вы бы сразу маме позвонили. — Настя открыла глаза, посмотрела на меня. — В каждом письме звали её приехать. Конечно, позвали бы и тогда, в ту же минуту. А я хотела до утра сама разобраться, что вы за человек, могу ли вам довериться. Утром собиралась сказать. Но вышло совсем иначе.
— Иначе, — отозвалась я.
— Да, иначе, — согласилась она и слабо улыбнулась. — Зато вы нас спасли. И меня, и его.
Елена подняла глаза. За всё утро она впервые посмотрела на меня без ненависти. Мне почудились в её взгляде усталость, растерянность, что-то детское; точнее я бы не сумела сказать.
— Настя сказала, у него пуповина на шее была. Ты сняла?
— Сняла.
— И дышать он не начал?
— Не сразу. Пришлось мне ему вдохнуть.
Дочь помолчала.
— Я десять лет в больнице отработала, мама. Сначала санитаркой, потом медсестрой. Уже после в фирму пошла, лекарства больницам продавать. Видела, как таких детей теряют в роддоме, где и врачи, и аппараты. А у тебя здесь даже света нет… — Она повернулась к пологу. — Умри он, я бы тебе этого никогда не простила.
— Себе бы я тоже не простила.
— Но и другое простить не смогу, — тихо сказала Елена. — Ты понимаешь меня?
— Понимаю.
— Не знаю, смогу ли когда-нибудь.
— Я не прошу.
Дочь долго смотрела на меня.
— Просила, мама. Всю жизнь просила. В каждом письме. Всего сорок три раза.
Она отвернулась. До самого поворота больше никто из нас не заговорил.
Там, где лес уступал место трассе, уже стояла скорая, белая, с красным крестом, облепленная снегом. Рядом — трактор, к нему тросом прицеплен большой чёрный внедорожник Елены. У обочины переминался, покуривая, её водитель, молодой парень в короткой куртке. Завидев кошовку, он бросил сигарету и побежал к нам.
— Живы вы? А я ночью в машине чуть не сдох, честное слово. Шеф уже десять раз звонил, теперь сам сюда едет. Сказал, если что с Анастасией Валерьевной…
— Валерьевной? — переспросил Николай.
Елена выбралась из саней, не выпуская ребёнка.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.