Она не понимала, что передает дочери не силу, а одиночество.
Через два дня Валентина Петровна снова остановила Андрея. На этот раз она выглядела еще более осунувшейся, но в глазах было упрямство человека, который знает, что его примут за сумасшедшего, и все равно не может молчать.
— Вчера было громче, Андрей. Она кричала: «Хватит, пожалуйста». Я у забора стояла и слышала каждое слово.
— Валентина Петровна…
— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что я опять что-то придумала. Что мне лечиться надо. Но ты представь на минуту: а если я не вру?
Она понизила голос.
— Ты потом себе не простишь, что даже не проверил. А если я ошибаюсь — посмеетесь с Мариной за ужином. Мне не привыкать.
Андрей молчал.
— Куда мне идти? В полицию? Сказать, что в доме, где вроде никого нет, плачет девочка? Они приедут, если вообще приедут, а ребенок перепугается и замкнется так, что потом никто не достучится. Ты сам должен увидеть.
Впервые ему нечего было ответить. Потому что соседка не выглядела странной. Она выглядела испуганной.
В тот вечер Соня прошла через гостиную с учебниками, прижатыми к груди, и Андрею вдруг показалось, что дочь стала меньше. Не похудела, не сгорбилась — именно уменьшилась. Словно старалась занимать в доме как можно меньше места.
Утром он разыграл привычный спектакль. Чай, термос, куртка, ключи, прощание. Марина уехала раньше. Соня стояла в коридоре с рюкзаком.
— Пап, ты чайник выключил?
— Выключил. Слышишь? Щелкнул.
— Ты стал забывать.
— Это не я забываю, это суставы щелкают. Привыкай. Давай, учись хорошо.
Соня фыркнула и вышла…
