— Ничего. Мысли всякие.
Он пожелал ей спокойной ночи и вышел с тяжелым, неопределенным чувством. Оно не складывалось в мысль, но и исчезать не хотело.
Когда Марина вернулась со смены, Андрей пересказал ей разговор с соседкой. Она еще стояла в прихожей, не сняв сумку, и усталость в ее движениях была такой экономной, будто каждое лишнее движение стоило ей сил.
— Андрей, ты серьезно? — Марина повесила куртку на крючок. — Ты теперь Кравцову слушаешь?
— Сегодня она говорила иначе. Не как обычно. Спокойно. По делу.
— У нее бывают разные периоды. Иногда люди с такими проблемами выглядят вполне спокойно.
— Но если хотя бы на секунду допустить…
— Не надо допускать.
Она сказала это не зло, а устало. Так говорит человек, за плечами которого длинная смена, чужие жалобы, рецепты, очереди и бесконечные вопросы.
— Соня подросток. Они сейчас все такие. Наушники, каменное лицо, еда через раз. У моей племянницы в этом возрасте был период, когда она разговаривала только с комнатным растением. Переросла.
— Все равно что-то не так.
— Тогда поговори с ней нормально. Но превращать слова Валентины Петровны в трагедию — это уже слишком.
Андрей хотел поверить жене. И поверил, потому что так было проще.
Марина не была равнодушной. Она просто давно привыкла выживать на сжатых зубах. Фраза «будь сильной, справляйся сама», которую она часто повторяла Соне, не была жестоким воспитанием. Это была ее собственная формула жизни. То, что она говорила себе каждое утро, чтобы подняться и идти дальше…
