Андрей выехал со двора, сделал круг по кварталу, оставил машину за двумя переулками и минут двадцать сидел неподвижно, глядя в лобовое стекло. Потом вернулся через огород, будто вор пробирался в собственный дом.
Он снял обувь и поднялся по лестнице, ступая по самым краям, где доски не скрипели. Дом был пуст. На кухне капал кран. В спальне пахло пылью и бельем.
Андрей постоял посреди комнаты, потом опустился на пол и забрался под кровать.
Пол оказался холодным. Пыль забивалась в нос. Каждый вдох звучал в ушах слишком громко. У стены он заметил старый серый носок, пропавший несколько месяцев назад. Из-за него он три раза ругал стиральную машину и однажды несправедливо обвинил Марину. Тогда она неделю подкладывала ему на подушку носки с записками: «Этот тоже не я».
Рядом лежала карамелька и несколько мелких монет.
Если бы Марина сейчас вошла, объяснение «я искал носок» прозвучало бы куда убедительнее правды.
Минут через пятнадцать нога затекла так, будто больше не принадлежала ему. Андрей понял: если придется выбираться быстро, он застрянет. Мужик, который на работе таскает тяжелые детали, не сможет вылезти из-под собственной кровати. От нелепости ситуации к горлу подступил смех, и он зажал рот рукой.
А потом смех оборвался.
Внизу хлопнула входная дверь.
Легкие шаги поднялись по лестнице. Кто-то вошел в спальню и остановился у кровати.
Матрас прогнулся. Пружины скрипнули прямо над его лицом.
И начался плач.
Не громкий, не показной. Сдавленный, долго удерживаемый, такой, от которого у Андрея будто сжало грудь железным обручем. Он видел только ноги: школьные туфли, темные колготки, край юбки.
Это была Соня…
