— Дома.
— Я заеду. Надо поговорить лично.
Он приехал через час. Мы вышли на лестничную площадку, чтобы Кира ничего не слышала. Роман держал в руках пачку сигарет, но не закуривал.
— Мать говорит, ты сорвался, — начал он, глядя в окно на серый двор. — Что приехал злой, может, выпивший, накричал, выгнал их. Отец молчит. Просто курит. Илья, что на самом деле случилось? Ты же не псих.
Я достал сигарету, затянулся. Дым обжёг лёгкие и немного вернул меня в реальность.
— Ром, ты помнишь, как нас наказывали в детстве?
— Ну… бывало всякое. В угол ставили. Ремнём иногда. Как многих.
— А помнишь, как мать заставляла меня переписывать тетрадь по три раза из-за одной помарки? До ночи. Стояла рядом и говорила, что из меня ничего не выйдет.
Роман поморщился.
— Время такое было. Строго воспитывали.
— Теперь представь, что тебе восемь. Ты девочка. У тебя умерла мама. Тебя взяли в новую семью. И однажды взрослый человек говорит тебе: ты здесь никто, ты чужая, тебя могут вернуть, как ненужного щенка.
Роман поднял глаза.
Я рассказал ему всё. Спокойно. Про чашку. Про холодный пол. Про четыре часа на коленях. Про замок. Про пиццу и пустую кашу. Про слова, которые моя дочь повторяла шёпотом.
Сначала на лице брата было недоверие. Потом растерянность. Потом — ужас.
— Она правда сказала про щенка? — спросил он тихо.
— Кира повторила дословно.
Роман наконец закурил, но руки у него дрожали. Сигарета сломалась в пальцах, табак посыпался на бетон.
— Я не знал, — выдохнул он. — Илья, клянусь, не знал. Я думал, они просто строгие. Нудные. Старые. Но это…
Он не договорил.
— Мила была с ними? — спросил я.
— Да. Она утром рассказывала про карусели. Радостная такая.
Он замолчал. До него дошло.
Его дочь каталась на аттракционах, пока моя мыла полы.
— Мать мне утром говорила, что ты совсем потерял голову из-за этой девочки, — сказал Роман. — Что она тобой манипулирует. Я… я почти поверил. Думал, ребёнок приукрасил, ты вспылил. Но теперь…
— Теперь что?
— Теперь я не хочу, чтобы Мила росла рядом с людьми, для которых это нормально.
Я посмотрел на него.
— Заберёшь её?
— Заберу. Сегодня же. Я не отдам свою дочь в эту любовь, где одного ребёнка боготворят, а другого можно ломать.
Мы пожали друг другу руки.
Крепко, по-настоящему.
В этой войне у меня появился союзник, которого я не ожидал.
Вечером мы ужинали втроём. Марина приготовила пюре и котлеты — простую домашнюю еду, от которой в квартире наконец запахло жизнью. Кира ела осторожно, всё время поглядывая то на меня, то на Марину.
— Вкусно? — спросила Марина, погладив её по руке.
Кира кивнула.
— Очень. Мам, можно ещё?
— Конечно, родная. Сколько хочешь.
Кира взяла вилку, потом снова положила.
— А если я опять что-нибудь разобью… вы меня не отдадите?
— Никогда, — сказали мы почти одновременно.
Я наклонился к ней через стол.
— В нашем доме вещи существуют для людей, а не люди для вещей. Чашка — это просто чашка. Даже самая любимая. Если разобьёшь сервиз, телевизор, вазу — мы разберёмся. Купим новое или не купим, это неважно. А тебя новую мы не купим. Ты у нас одна.
Кира впервые за эти дни улыбнулась.
Слабо. Осторожно. Но улыбнулась.
— Спасибо, — прошептала она.
И тогда я понял: выгнать родителей из квартиры было самой лёгкой частью.
Гораздо труднее будет выгнать их голоса из головы моей дочери.
На следующий день я записал Киру к хорошему детскому психологу. Приём стоил очень дорого, но мне было всё равно. Я был готов отказаться от машины, накоплений, чего угодно, только бы стереть из её памяти запах хлорки и слова про приют.
Но прошлое не смывается водой. Оно цепляется когтями.
Декабрь выдался тёмным и бесснежным. Город тонул в грязи, пыли и предновогодней суете, в которой не было никакой радости. Мы жили как в осаждённом доме.
Половина моей телефонной книги оказалась в чёрном списке. Дальние родственники, забытые знакомые семьи, люди, с которыми я не говорил годами, внезапно считали своим долгом объяснить мне, каким плохим сыном я стал.
— Ты мать до беды доведёшь!
— Гордыня тебя погубит!
— Ребёнок ребёнком, но родители важнее!
Надежда разыграла роль умирающей женщины безупречно. То приступ давления, то вызов медиков, то слабый голос в трубке у Романа, то сообщения через знакомых. Она ждала, что я сломаюсь. Что чувство вины, вбитое в меня с детства, окажется сильнее.
Но я больше смотрел не на неё.
Я смотрел на Киру.
Кабинет психолога Веры Аркадьевны был похож на тёплую нору: мягкие кресла, полки с игрушками, приглушённый свет, песочница для занятий. Кира сидела рядом и строила из песка что-то маленькое и одинокое.
— У вашей дочери сильный страх быть «лишней» в семье, — сказала Вера Аркадьевна. — Она не просто боится наказания. Она верит, что любовь нужно заслуживать. Как будто её взяли на должность дочери, и если она плохо справится, её уволят.
Марина сжала в руках платок…
