— И завтра нет.
Она медленно посмотрела на меня.
— Кира, послушай. В этом доме никто больше не заставит тебя мыть полы в наказание. Никто не будет говорить тебе, что ты чужая. Я обещаю.
Она смотрела долго, внимательно, совсем не по-детски.
И я понял самое страшное: она мне не верила.
Не потому, что считала меня лжецом. А потому что её маленький мир слишком часто ломали взрослые. И взрослые обещания для неё уже не были прочнее бумаги.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я спать хочу.
Я уложил её, сидел рядом, пока дыхание не стало ровным. Потом вернулся на кухню. Запах хлорки всё ещё висел в воздухе, будто въелся в стены. Я открыл окно настежь. Холод ворвался внутрь, выдул тепло, но мне было всё равно.
Телефон лежал на столе экраном вверх.
Он молчал.
Но я знал: это ненадолго. Моя мать никогда не проигрывала сразу. Она отступала, чтобы ударить иначе.
Марина вернулась под утро. Я не спал. Лежал в темноте, слушал гул холодильника и редкие звуки за стеной.
Когда в замке повернулся ключ, я уже стоял в прихожей.
Она выглядела измученной: волосы растрепались, тушь размазалась под глазами, пальто было расстёгнуто. Чемодан упал у двери. Марина подошла ко мне и повисла на шее, уткнувшись лицом в плечо.
— Ты их выгнал? — спросила она шёпотом.
— Да.
— Совсем?
— Совсем.
Мы прошли на кухню. Она даже не сняла пальто, села на стул и обхватила себя руками. Я поставил чайник. Нам обоим нужно было хоть какое-то тепло.
— Я знала, что она Киру не принимает, — сказала Марина, глядя на пар над кружкой. — Видела, как она смотрит, когда Кира смеётся громче обычного. Видела эти подарки — без души, для галочки. Но я думала… ну, возраст, ревность, характер. Но такое? Щенок? Приют? Илья, как мы могли не заметить?
— Мы хотели красивую картинку, — ответил я. — Чтобы у Киры была большая семья. Бабушка, дедушка, праздники, забота. Мы так сильно хотели, чтобы это было правдой, что закрывали глаза на трещины.
Марина закрыла лицо руками.
— Моя девочка. Я хочу поехать к ним и…
— Не надо.
— Я не знаю, как это простить.
— Мы не будем прощать. Мы просто больше не пустим их туда, где наша дочь.
Утром началась осада.
Первой позвонила тётя Тамара, отцова сестра, которая жила далеко и обычно вспоминала о нас только по большим праздникам.
— Илья, ты что устроил? — её голос звенел возмущением. — Мать с давлением лежит! Медиков вызывали! Ты её в могилу хочешь свести? Из-за чего? Из-за того, что ребёнка дисциплине учили?
— Тётя Тамара, вы знаете, что произошло на самом деле?
— Конечно знаю. Надежда всё рассказала. Девчонка ваша нахамила, посуду разбила, устроила истерику. А ты приехал и родных родителей за дверь выставил. Вся семья в ужасе. У тебя совесть есть?
Я нажал отбой и заблокировал номер.
Потом посыпались сообщения в семейном чате. Люди, которые годами не интересовались моей жизнью, внезапно решили, что имеют право учить меня морали.
«Нельзя так с матерью».
«Она тебя вырастила».
«Попроси прощения, пока не поздно».
«Родители — это святое».
Они били в старую рану. В то, что многим вбивают с детства: старшие всегда правы; родных нельзя осуждать; если мать причиняет боль, значит, у неё были причины; если ребёнка унизили, значит, его воспитывали.
Я удалял сообщения. Выходил из чатов. Блокировал номера.
Марина делала то же самое.
Мы строили вокруг Киры крепость.
Ближе к обеду позвонил мой младший брат Роман.
Он был семейным любимцем: мягкий, удобный, улыбчивый. В отличие от меня, он умел обходить мамины вспышки и папино молчание, не сталкиваясь с ними лбом. И, наверное, поэтому долго не видел того, что видел я.
— Привет, — сказал он сухо.
— Привет.
— Ты дома?
