Отец перестал шуршать пакетами.
— Вон из моего дома, — повторил я.
— Ты как разговариваешь с матерью? — лицо у неё начало покрываться красными пятнами. — Павел, ты слышишь? Он нас выгоняет! Мы тут с его девчонкой возимся, а он…
Я поднялся.
Медленно.
Я был выше матери, сильнее, взрослее. Но в тот момент дело было не в росте и не в силе. Во мне стояло что-то каменное.
— Вы не возились с ней, — сказал я. — Вы над ней издевались. Вы оставили восьмилетнего ребёнка одного в закрытой квартире. Заставили её четыре часа мыть полы в холодной воде. Сказали ей, что она ненужный щенок, которого могут вернуть в приют.
— Врёт она! — взвизгнула мать. — Всё сочиняет! Она такая же, как её мать. Та тоже была…
— Не смей, — перебил я.
Мой голос стал тише, но мать осеклась.
— Не смей говорить так о сестре Марины. И о моей дочери. В Кире больше достоинства, чем во всей твоей жестокости.
Я распахнул дверь настежь. Из подъезда потянуло сквозняком.
— Уходите. Оба. И Милу заберите.
— Илья, — подал голос отец. — Ну чего ты? Ну, перегнули, может. Женщины вспылили. Бывает…
— И ты тоже.
Он моргнул.
— Что?
— Ты стоял рядом и молчал. Ты ел пиццу, пока моя дочь давилась слезами и холодной кашей. Ты видел всё и ничего не сделал. Это хуже.
Отец отвёл глаза.
Мать схватилась за грудь.
— Я тебя прокляну! Слышишь? Ты мне больше не сын! Родную мать на чужого ребёнка променял!
— Родство не в том, что течёт по венам, — сказал я. — Родство в том, кого ты защищаешь. А сегодня вы выпили из меня всё, что ещё связывало меня с вами.
Я выставил их пакеты на лестничную площадку.
Мила заплакала, не понимая, что происходит. Мать, поняв, что спектакль не действует, выпрямилась, схватила внучку за руку и вышла с гордо поднятой головой. Каблуки сухо застучали по бетону. Отец поплёлся следом — сгорбленный, сразу постаревший, будто в один вечер стал меньше.
Я закрыл дверь.
Два оборота замка.
Щёлк. Щёлк.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не мёртвой — очищенной.
Я сполз по двери на пол и закрыл лицо руками.
Из комнаты тихо донёсся голос Киры:
— Пап?
Я вытер лицо ладонями и поднялся.
— Я здесь, мышонок. Здесь. И больше никуда от тебя не уйду.
После того как дверь захлопнулась, в квартире будто заложило уши. Тишина была плотной, ватной, как после сильного удара. Я ещё несколько минут стоял в коридоре и смотрел на замки.
В голове крутилась только одна мысль: я сделал это.
Не «как теперь жить». Не «что скажут родственники». Не «можно ли было иначе».
Я отрезал больное. Не аккуратно, не красиво, но иначе оно отравило бы всё.
В гостиной Кира сидела на диване, поджав ноги. На экране беззвучно мелькали яркие мультяшные звери. В руках она сжимала старого плюшевого зайца с оторванным ухом — единственную игрушку, которую привезла с собой из той, прежней жизни.
— Пап, — сказала она, не поворачивая головы. — Они больше не придут?
— Сегодня нет.
Я сел рядом, но не стал сразу обнимать. Боялся, что от меня ещё пахнет злостью.
— А завтра?
