— спросил я.
— Там каша была. На плите.
Я пошёл на кухню.
В кастрюле стояла холодная слипшаяся гречка. Сухая, без масла, без мяса, без ничего. Рядом, в мусорном ведре, лежала коробка из-под пиццы.
Мои родители и Мила ели пиццу. Кире оставили пустую кашу.
Я достал телефон и набрал Марину.
— Илья? Ты дома? Что случилось?
Она ответила сразу.
— Марин, — сказал я чужим спокойным голосом. — Сядь, пожалуйста.
Я рассказал всё. Без крика. Без лишних слов. Про пол. Про закрытую дверь. Про чашку. Про щенка. Про приют.
Сначала в трубке была тишина.
Потом Марина заплакала. Не громко, не истерично — так, будто у неё внутри что-то разорвалось.
— Я возвращаюсь, — сказала она. — Сейчас. Первым же рейсом. Илья… пожалуйста, только не натвори ничего. Ради Киры.
— Не натворю.
Я положил трубку. Заварил крепкий чай, плеснул туда немного алкоголя и сел ждать.
Они вернулись примерно через час.
Сначала во дворе хлопнули дверцы машины. Потом я услышал звонкий голос Милы:
— Бабуль, а мороженое мы дома доедим?
Я сидел в тёмной прихожей на пуфике напротив двери. Чай давно остыл. Внутри было пусто и холодно, как в том грязном ведре.
Ключ повернулся в замке.
Дверь распахнулась. В квартиру ворвался запах улицы, дорогих духов матери и сладкой ваты.
— Фу, погода отвратительная! — громко сказала Надежда, входя первой.
На ней была нарядная шуба. Лицо румяное, довольное. За ней вошёл отец с пакетами. Следом вприпрыжку забежала Мила в ярком комбинезоне.
Свет из подъезда падал мне на лицо.
— Ой! — мать вздрогнула. — Илья? Ты что в темноте сидишь? До смерти напугал!
Она щёлкнула выключателем. Коридор залило светом.
Я не моргнул.
— Привет, мам.
— Ты… уже приехал? — она растерялась лишь на секунду. Потом быстро взяла себя в руки. — А мы вот прогулялись. Милочку проветрить решили. Кира дома, уроками занимается. Немного наказана, пошалила.
— Я знаю.
Мать поджала губы.
— Что ты знаешь?
— Всё.
— Если она тебе уже успела наплести про чашку, то знай: чашка была моя любимая. Память. И вообще ребёнку полезно трудиться. А то вы её растите белоручкой.
— Вон.
Она нахмурилась.
— Что?
