— выдохнула она.
И этим одним словом сломала меня.
Я кинулся к ней, не думая ни о лужах, ни о ботинках, ни о дорогих брюках. Опустился на колени прямо в грязную воду и обнял её. Кира была ледяная. Руки красные, сморщенные, пропитанные химическим запахом так сильно, что у меня заслезились глаза.
— Господи, родная… Что ты делаешь? Где бабушка? Где дедушка?
Она прижалась ко мне всем телом и начала дрожать. Не плакать громко — именно дрожать, будто её били холодом изнутри.
— Они уехали, — прошептала она, глотая слова. — С Милой. В парк аттракционов.
— Куда? — я отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. — А тебя почему оставили одну?
Кира опустила взгляд. Губы у неё задрожали сильнее.
— Бабушка сказала, что я наказана.
— За что?
— Я разбила чашку. С синенькими цветами. Нечаянно, пап, правда. Хотела налить воды, а она выскользнула.
Я почувствовал, как внутри поднимается тяжёлая горячая волна.
— И что она сказала?
Кира замялась. Будто даже повторять было стыдно.
— Что я криворукая. Что это потому, что я не… не их. Что меня надо приучать к работе, раз вы меня пожалели и взяли. Сказала, пока кухня не будет блестеть, они не вернутся. И что я не заслужила ехать с ними.
Я говорил очень тихо. Так тихо, что сам себя едва слышал.
— Сколько ты тут?
— Они после обеда уехали. Давно. У меня коленки болят, пап.
Я посмотрел на часы. Половина седьмого.
Четыре часа. Моя восьмилетняя дочь четыре часа ползала по холодной мокрой плитке, пока мои родители развлекали свою родную внучку.
— Они меня закрыли, — добавила Кира почти беззвучно. — На нижний замок. Сказали, чтобы я никому не открывала. И вам не звонила. А если позвоню, они расскажут, какая я плохая и неблагодарная. И вы меня обратно отдадите.
Кухня поплыла перед глазами.
Я слышал стук крови в висках. Глухой, частый, невыносимый.
— Куда обратно? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Кира подняла на меня глаза. В них было столько страха и надежды одновременно, что мне стало физически больно.
— В приют. Бабушка сказала, что я должна радоваться, что меня не отдали туда, как ненужного щенка.
Я медленно поднялся. Потом поднял её на руки, хотя она уже была совсем не маленькая. Кира обвила меня ногами за талию, как в раннем детстве, и уткнулась лицом в плечо.
— Слушай меня внимательно, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Никто тебя никуда не отдаст. Никогда. Ты моя дочь. Моя. Понимаешь?
Она кивнула, но кивок был слабым.
Я отнёс её в ванную. Включил тёплую воду и долго смывал с её ладоней этот мерзкий химический запах. Потом нашёл Маринин крем, самый дорогой, который стоял на полке, и осторожно намазал Кире руки. Переодел её в чистую пижаму, укутал пледом и посадил на диван.
Она всё это время молчала.
— Ты ела?
