— Нет, мам. Здесь кто-то другой.
— Тогда познакомимся с ней заново.
Мария посмотрела на нее через зеркало. Губы дрогнули. Это не была улыбка, но что-то рядом.
На суде Виктор Савчук держался спокойно. Его адвокат говорил о недоказанности, о давности событий, о психическом состоянии потерпевшей, о том, что Мария якобы находилась в доме добровольно как сиделка Анны, а затем не выходила из-за собственной болезни. Эти слова резали Ирину так, что она едва сидела на месте.
Мария давала показания два дня. Иногда замолкала. Судья объявлял перерыв. Психолог садилась рядом, говорила тихо, просила смотреть на стакан воды, на свои руки, на окно. Мария возвращалась и продолжала.
— Я не была сиделкой, — сказала она, глядя не на Виктора, а на край стола. — Я была переводчицей. Я пришла забрать документы. Анна попросила меня позвонить брату. Потом Виктор забрал мой телефон. Потом сказал, что я подпишу бумаги. Я отказалась.
— Почему вы не пытались уйти? — спросил адвокат.
Мария подняла на него глаза. В зале стало тихо.
— Пыталась. Первые годы часто. Потом реже. Когда человека бьют не только руками, а временем, он перестает понимать, где дверь.
Ирина закрыла лицо ладонью. Павел сидел рядом, сжав челюсти.
Поворот случился на третьем заседании.
Ольга, которую вызвали свидетелем, пришла бледная, в строгом платье. Она рассказала про флешку, про угрозу, про свой страх. Адвокат Виктора сразу ухватился за это: почему молчала, почему теперь говорит, можно ли доверять женщине, которая четырнадцать лет скрывала доказательство?
Ольга плакала, но отвечала.
— Нельзя простить то, что я сделала, — сказала она. — Но запись настоящая. И Маша отдала ее мне до исчезновения.
Тогда адвокат Виктора заявил, что запись могла быть смонтирована, а стикер в папке — написан позже. Ирина почувствовала, как земля снова уходит из-под ног. Экспертиза подтверждала подлинность, но защита давила, путала, заставляла сомневаться.
И тут Павел передал прокурору маленький прозрачный пакет.
В нем лежал синий шарф Марии.
Ирина не понимала, почему его снова достали. Шарф давно был в материалах дела. Но Павел наклонился к ней и шепнул:
— Помните зацепку?
Эксперты, пересматривая старые вещи, нашли в зашитом крае шарфа микрокарту памяти. Мария спрятала ее туда еще до последней встречи. Так аккуратно, что никто не заметил: ни Ольга, ни Ирина, ни первые следователи. Она, видимо, боялась, что флешку у Ольги найдут, и сделала вторую копию.
На карте сохранилось видео.
Качество было плохим. Камера телефона лежала, вероятно, в сумке или кармане пальто. На экране виднелся угол комнаты, край стола, рука Виктора с тяжелым перстнем, документы с датами, лицо нотариуса Ткачук, которая нервно курила у открытой форточки. Голоса звучали четче, чем на старой аудиозаписи.
— Она не подпишет, — говорила Ткачук.
— Подпишет, — отвечал Виктор. — А если нет, исчезнет так же, как исчезают тысячи. Взрослая женщина, столица, личная жизнь. Скажут, уехала.
— Ты переходишь черту.
— Я давно за ней.
Потом слышался голос Марии:
— Я всё записала.
Резкий удар. Шорох. Чей-то крик. Видео темнело, но звук продолжался.
— Дура, — сказал Виктор. — Теперь ты сама выбрала.
В зале кто-то ахнул. Виктор впервые изменился в лице. Не сильно — только побелели губы, и пальцы, лежавшие на столе, дернулись…
