— Стабильное. Раны зажили, температуры нет, давление держится.
— Психика?
— Контактен, ориентирован в текущем моменте, понимает происходящее. Я объяснила риски. Он согласен.
Черненко отложил снимки.
— Я должен спросить прямо. Вы всё еще считаете, что он может быть вашим отцом?
— Да.
— Вы понимаете, что тогда вы лично заинтересованы в исходе? Если операция закончится плохо, последствия будут не только медицинские.
— Понимаю.
— Не хотите сначала попробовать подтвердить родство иначе?
Мирослава посмотрела на него.
— Как? Генетическая экспертиза требует согласия и понимания, кого мы проверяем. У него нет документов, он не помнит имени. Единственный способ получить ответы — вернуть ему память. Для этого нужна операция.
Степан Аркадьевич долго молчал. Потом подошел к окну.
— Вы готовы к тому, что, если он действительно ваш отец, это изменит всё? Ваше отношение к нему. Его отношение к вам. То, как вы будете смотреть на прошлое.
— Нет, — честно сказала Мирослава. — Но моя неготовность не причина отступать.
Он повернулся.
— Послезавтра. Девять утра. Третья операционная.
Мирослава тихо выдохнула.
— Спасибо.
— Благодарить будете потом, если будет за что.
Накануне операции она пришла в палату вечером. Тетрадь взяла, но не открыла. Просто села рядом.
Он долго смотрел в потолок, потом повернул голову.
— Завтра?
— Да.
— Я боюсь.
Он сказал это без стыда, без попытки спрятаться.
— Это нормально.
— Я не операции боюсь, — произнес он после паузы. — Вспомнить боюсь.
Мирослава посмотрела на него внимательнее.
— Почему?
— Тогда я узнаю, кем был. Что делал. Чего не сделал. — Он поднял ладони и долго смотрел на них. — Эти руки жили без меня. Держали что-то. Отпускали. Может, хорошее. Может, плохое. Я не знаю, хочу ли это знать.
Мирослава молчала.
— Я не могу обещать, что вы вспомните только то, что захотите, — сказала она наконец. — Но пустота не защищает. Она просто не дает жить.
Он посмотрел на нее.
— Вы говорите так, будто знаете.
— Знаю, — ответила Мирослава. — Я всю жизнь не знала, кто мои родители. Думаете, пустота легче?
В палате стало тихо. Не мертво, не тяжело. Иначе. Словно между ними появилась дверь, которую оба видели, но никто не решался открыть.
— Как вас назвали? — спросил он. — Там, где вы выросли.
— Мирослава.
— Кто выбрал?
— Не знаю. Наверное, кто-то из воспитателей. В документах просто написали: Мирослава.
Он повторил почти беззвучно:
— Мирослава.
Потом добавил:
— Красивое имя.
Она встала.
— Отдыхайте. Завтра рано.
У двери он позвал:
