— Три месяца.
— А раньше?
— Учеба. Практика. Подготовка.
Он медленно кивнул.
— Вы одна?
Вопрос прозвучал странно. Не по-медицински. Неуместно. И всё же Мирослава не отстранилась.
— Да.
— Давно?
— Всегда.
Он опустил взгляд на свои руки: грубые, потемневшие, иссеченные, с мозолями и пятнами. Руки человека, прожившего слишком много лет на улице.
— Меня зовут… — начал он и замолчал.
Пауза растянулась.
— Не помню.
— Не надо торопиться, — сказала Мирослава.
Она вышла из палаты с ощущением, что держит тонкую нитку. Она ведет куда-то, но куда — пока не видно. Нитка могла оборваться. Могла оказаться чужой. Но она была.
И Мирослава уже не собиралась отпускать ее.
Три недели тянулись странно: долго, когда она ждала, и слишком быстро, когда понимала, что за это время нужно подготовить его к операции, риску, возможному возвращению памяти — или к тому, что память так и останется за закрытой дверью.
На восемнадцатый день его перевели из реанимации в обычную палату. Это было хорошим знаком. Раны после первой операции заживали чисто, температура держалась нормальной, воспаления не было. Физически он восстанавливался даже быстрее, чем Мирослава ожидала. Где-то под истощением, грязью и годами скитаний сохранилась прочность, заложенная в молодости.
С памятью было сложнее.
Он помнил больницу, Мирославу, Раису, Николая Савельевича, вид из окна, расписание процедур. Краткосрочная память работала. Но всё, что было до аварии, всплывало обрывками: огонь, темнота, бег, поезд, вода. Слова без связей. Образы без лиц.
Имени своего он не знал. В документах всё еще оставался неизвестным.
Однажды вечером Мирослава сидела в ординаторской и смотрела на чистый лист. Ей нужно было как-то называть его хотя бы в мыслях. «Пациент» звучало слишком холодно. «Мужчина» — слишком далеко. «Отец» она не позволяла себе произносить даже внутри. Без доказательств это слово было опасным.
Она написала: «Остап».
Посмотрела на имя.
Не знала, почему именно так. Может быть, потому, что ее собственное отчество было Остаповна. Может быть, потому, что это имя давно стояло в ее документах, не имея лица. А может, потому, что иногда подсознание понимает раньше разума.
Она сложила листок и положила в карман халата.
Просто чтобы было.
На следующий день Мирослава пришла к нему с тетрадью.
— Хочу попробовать один способ, — сказала она. — Если вы не против.
Он посмотрел на тетрадь.
— Какой?
— Будем записывать всё, что всплывает. Даже отдельное слово или картинку. Иногда, когда человек фиксирует обрывки, они начинают связываться.
Он долго молчал.
— Зачем это вам? — спросил наконец.
Не «зачем мне». Именно «вам».
— Потому что вы мой пациент, — ответила Мирослава. — И потому что у каждого человека должно быть прошлое.
Он смотрел на нее, потом кивнул.
Так начались их вечерние разговоры.
Мирослава приходила после смены, садилась на стул, открывала тетрадь. Он говорил. Иногда много, иногда почти ничего. Бывали вечера, когда он замолкал на середине фразы и смотрел в стену, словно упирался в невидимую перегородку. А иногда вдруг начинал говорить быстрее, будто боялся, что воспоминание исчезнет, если не поймать его немедленно.
Огонь оказался не просто словом. Это был пожар. Дым, горячий воздух в горле, невозможность вдохнуть. Видел ли он пламя ясно, не знал. Но телом помнил жар.
Бег. Ночь. Улица. Он нес что-то. Или кого-то. Образ расплывался, но ощущение тяжести на руках было отчетливым.
Вода — не река и не море. Лужа на асфальте. В ней отражалось его лицо, размытое, чужое. И рядом еще одно отражение. Меньше.
Мирослава подчеркнула слово «меньше», но ничего не сказала.
Поезд. Ночной вагон. Стук колес. Кто-то рядом, но лица нет.
Город. Не тот, где была больница. Другой, меньше. Деревянные дома, широкая улица, голубятня на крыше.
Запись за записью.
Вечер за вечером.
Дома, на продавленном диване в своей съемной комнате, Мирослава перечитывала тетрадь при слабом свете лампы. Она складывала фрагменты, как осколки разбитой чашки: пожар, бег с кем-то на руках, лужа, маленькое отражение.
И каждый раз упиралась в одно и то же.
Если он нес ребенка. Если ночью бежал от пожара. Если потом оставил ее у детского дома.
Она закрывала тетрадь.
Сначала операция.
На двадцать первый день Мирослава пришла к Степану Аркадьевичу с историей болезни и последними снимками.
— Он готов, — сказала она.
Черненко внимательно изучил документы.
— Общее состояние?
