Что случилось? Почему вы вместе среди дня? Марина, на тебе лица нет…
Она смотрела на дочь с тревогой: на бледность, на чужой спортивный костюм. Марина не смогла ничего сказать. Просто подошла и протянула письмо.
Тамара взяла лист, недоуменно посмотрела на дочь, потом на Леонида. Надела очки, висевшие на цепочке, и начала читать. Первые строки — спокойно, с любопытством. Потом ее брови поползли вверх. Затем лицо стало белеть. Губы задрожали. Руки мелко затряслись.
— Что это? — прошептала она, поднимая на Марину полный ужаса взгляд.
— Читай дальше, мама.
Тамара снова опустила глаза. Дочитала до конца. Письмо выпало из ее рук и легло на пол. Она пошатнулась и тяжело села на стул у стены. Смотрела в одну точку и качала головой.
— Нет… нет…
— Мама, это правда? — голос Марины прозвучал резко. Ей нужно было услышать ответ.
Тамара подняла глаза. По щекам катились крупные беззвучные слезы. Она схватила дочь за руку. Пальцы были ледяными.
— Мариночка, доченька… Клянусь тебе всем святым, твоей жизнью клянусь. Это ложь. Чудовищная, грязная ложь. Я никогда такого не писала. Даже в мыслях не было.
Ее голос сорвался. Она уронила голову на стол и заплакала так горько, что у Марины сжалось сердце. Это не была игра. Это было горе невинного, оклеветанного человека.
Последние сомнения исчезли. Это была подделка. Жестокая, продуманная атака, рассчитанная на то, чтобы уничтожить не только Марину, но и ее мать, ее семью, саму их фамилию.
Глядя на раздавленную горем мать, Марина почувствовала, как боль внутри превращается в холодную, твердую решимость. Они хотели войны. Они ее получат.
Леонид поднял письмо с пола, положил на стол, обнял мать за плечи и что-то тихо сказал. Марина взяла лист.
— Нам пора, мама. Успокойся. Мы разберемся.
Объяснять она не стала. Не сейчас. Главное она уже узнала.
Они вернулись к Леониду. Брат сразу ушел в кабинет, кому-то звонил, что-то решал. Марина знала его: он начал действовать.
Ночью она не спала. Леонид давно ушел в спальню, а она сидела на кухне за стеклянным столом. Перед ней под яркой лампой лежало письмо. Теперь она смотрела на него не как жертва, а как следователь.
Она взяла лупу и стала изучать каждый сантиметр.
Бумага была слишком чистой. Желтизна ложилась пятнами, словно лист окунали в крепкую заварку. На свету проступали водяные знаки дорогой офисной бумаги.
Чернила лежали слишком ровно, одинаково, будто вся длинная исповедь написана за один присест одной ручкой, без единой помарки. Старые письма так не выглядят: там меняется нажим, где-то чернила бледнеют, где-то темнеют.
Сгибы были идеальными — острыми, четкими, как у открытки, только что вынутой из конверта. Письмо, которое якобы хранили десятилетиями, перечитывали и оплакивали, было бы мягким на сгибах, истертым, возможно, с микротрещинами. А это хрустело, как новый документ.
Все это были косвенные признаки. Но логотип «Рассвета» был ниточкой. Элеонора имела доступ к такой бумаге. Могла взять сколько угодно. Могла сидеть в своем волонтерском уголке и часами выводить чужой почерк.
Марина набрала Леонида, хотя он спал в соседней комнате. Ей нужно было произнести свою версию вслух.
— Что такое? — ответил он сонно, но собранно.
— Леонид, это подделка. Я уверена. И сделала ее Элеонора. Бумага из санатория. Почерк театральный, как она сама. Это постановка.
В трубке повисло молчание.
— Марина, подозрений мало, — наконец сказал он. — Это можно списать на совпадение. Нужны факты. Что-то, что можно предъявить. Иначе это твои слова против ее.
Он был прав. Конечно, прав. Отчаяние снова подкатило к горлу. Где взять факты? Вломиться к Элеоноре в кабинет?
