Ее мать — тихая, честная, любящая. И отец Аркадия, которого Марина помнила смутно, спокойный, незаметный мужчина.
Неужели правда? Вся ее картина мира, все представление о семье и родителях рушилось в одну секунду. Унижение сменилось еще более страшным ощущением: будто вся ее жизнь построена на лжи.
Она сидела, глядя на лист. В голове был туман. Но сквозь боль и шок начал пробиваться тонкий, упрямый голос разума. Что-то не сходилось.
Марина снова перечитала фразы: «единственная любовь всей жизни», «порочная кровь», «каюсь до конца дней». Ее мать так не говорила. И не писала. Тамара была простой, прямой женщиной. Она выражалась ясно, без театральных завываний. Она никогда бы не написала «порочная кровь». Этот стиль — вычурный, мелодраматичный — больше напоминал…
Саму Элеонору.
Мысль вспыхнула, как свет в темной комнате. Марина начала рассматривать лист внимательнее. Да, бумага была желтоватой, но цвет казался неестественным, пятнистым, будто ее специально держали в чае. Она поднесла письмо ближе к глазам.
И тут палец наткнулся на рельеф. Бумага для такого «старого» письма была слишком плотной, слишком качественной. Она странно хрустела — не как ветхий документ, а как свежий дорогой лист, который просто помяли. В нижнем правом углу почти незаметно проступало тиснение. Его можно было почувствовать только подушечкой пальца.
Марина поднесла лист к свету. Это был логотип: восходящее солнце над стилизованной буквой «Р».
Она знала этот знак. Его знали все в городе. Это была эмблема оздоровительного санатория «Рассвет» — того самого, где Элеонора Сергеевна дважды в неделю работала волонтером.
Логотип санатория перевернул все. Туман исчез. На его место пришла холодная, звенящая ясность. Это письмо не принадлежало ее матери. Это было оружие. И создано оно было совсем недавно — на служебной бумаге санатория, где свекровь чувствовала себя хозяйкой.
Марина аккуратно сложила лист по острым, идеальным сгибам. В сторону спальни, где прятался Аркадий, она даже не посмотрела. Сказать ему было уже нечего. Разговор закончился, толком не начавшись. Она сунула письмо в карман спортивных брюк, развернулась и пошла к выходу.
Она прошла мимо разорванных фотографий, не удостоив их взглядом. Это больше не было ее прошлым. Это были декорации к спектаклю, в котором она больше не участвовала.
Машина Леонида стояла на прежнем месте. Он увидел ее и открыл пассажирскую дверь изнутри. Марина села.
— Что там? — спросил он, внимательно глядя на нее.
Вместо ответа она достала письмо и протянула ему.
— Прочитай.
Леонид развернул лист. Его обычно непроницаемое лицо менялось по мере чтения. Брови сошлись, на скулах заходили желваки. Дочитав, он ничего не сказал. Только сжал письмо так, что побелели костяшки.
— Уедем отсюда, — глухо произнес он.
Но поехали они не к нему. Марина назвала адрес матери.
— Ты уверена? — спросил Леонид. — Может, не стоит ее сейчас тревожить?
— Я должна, — ответила Марина. — Я должна увидеть ее глаза.
Квартира Тамары встретила их запахом яблочного пирога и сушеных трав. Здесь все дышало уютом: старые, аккуратные обои в цветочек, детские фотографии Марины и Леонида на комоде, вязаная салфетка на телевизоре. Мир, который казался незыблемым. До сегодняшнего дня.
Тамара вышла из кухни, вытирая руки о передник. Невысокая, хрупкая, с добрыми уставшими глазами.
— Мариночка? Леня?
