Пятнадцать лет Марина была терпеливой невесткой. Сглаживала углы, проглатывала колкости, держала лицо. И вот награда.
После душа она нашла в шкафу брата серый спортивный костюм. Он был велик, но в этой мешковатости было что-то защищающее. Марина натянула толстые носки и вышла в гостиную.
На столе стояла чашка дымящегося чая и тарелка с печеньем. Леонид сидел в кресле напротив, держа телефон. Увидев сестру, он отложил его.
— Садись. Пей.
Марина села на диван и взяла чашку. Пальцы все еще дрожали. Несколько минут они молчали. Шок понемногу отступал. И на его место поднималось другое чувство — холодная, ясная злость. Вместе с ней пришла острая потребность в ответах.
Ее выгнали из дома. Муж, с которым она прожила пятнадцать лет, порвал их жизнь на куски. Она имела право знать почему.
— Я должна вернуться, — сказала она тихо, но твердо.
Леонид поднял глаза.
— За вещами? Я пришлю людей. Они все соберут. Тебе не нужно их видеть.
— Нет, — Марина покачала головой. Чашка в ее руках перестала дрожать. — Мне не нужны вещи. Мне нужен ответ. Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал — за что.
— Марина, ты видела, в каком он состоянии? Ты правда думаешь, он способен на разговор?
— Мне все равно. Я не могу сидеть здесь и пить чай, пока моя жизнь разрушена. Я должна понять причину. Всего этого.
Она смотрела на брата уже не как испуганная жертва. В ее глазах появилась решимость. Леонид долго молчал, потом тяжело вздохнул. Он понял: она не успокоится, пока не сделает это.
— Хорошо. Я отвезу тебя. Но буду ждать в машине. Если через десять минут ты не выйдешь, я поднимусь.
— Договорились.
Обратная дорога казалась длиннее первой. Марина смотрела в окно и мысленно прокручивала разговор. Что она скажет? Будет кричать? Плакать? Требовать? Нет. Она будет спокойна. Она задаст один вопрос: «Почему?»
Во дворе было пусто. Машина Леонида остановилась на том же месте, где час назад.
— Десять минут, — напомнил он.
Марина кивнула, вышла и пошла к подъезду. Ноги были ватными, но она заставила себя идти ровно. Дверь оказалась незапертой. На полу в холле все еще валялись осколки стекла и клочки фотографий. Никто даже не попытался убрать.
Она поднялась на свой этаж. Дверь квартиры была приоткрыта. Сердце заколотилось. Марина толкнула ее и вошла.
Внутри стояла гробовая тишина. В прихожей — тот же разгром. Она прошла в гостиную. Аркадий сидел на диване, ссутулившись, обхватив голову руками. За этот час он будто постарел на десять лет. Лицо бледное, почти зеленоватое, щеки осунувшиеся. Он услышал ее шаги, но головы не поднял. Полное поражение.
Элеоноры не было. Видимо, ушла, оставив сына разбираться с последствиями их триумфа.
— Аркадий.
Он вздрогнул от ее голоса, но по-прежнему не смотрел.
— Я хочу знать почему, — сказала Марина ровно. — Что я сделала? За что вы так поступили со мной?
Он молчал. Только плечи жалко дернулись.
— Посмотри на меня, — потребовала она. — Пятнадцать лет. Ты не можешь просто молчать. Объясни, что значат слова твоей матери о гнилой крови.
Аркадий медленно убрал руки от лица, но глаз так и не поднял. Он неловко пошарил по дивану рядом с собой, нащупал что-то, встал и подошел к журнальному столику. Затем бросил на него сложенный вчетверо пожелтевший лист.
— Вот, — хрипло выдавил он. — Читай. Там все.
И ушел в спальню, закрыв за собой дверь. Марина осталась одна с этим письмом.
Она подошла к столу. Руки снова задрожали. Бумага была старой на вид, желтоватой, с затертыми сгибами. Марина осторожно развернула лист. Это было письмо, написанное от руки витиеватым женским почерком.
«Милая моя подруга Любочка, — начиналось оно, — пишу тебе, потому что больше не могу нести этот камень одна».
Марина читала, и земля уходила из-под ног. Письмо якобы написала ее мать, Тамара, много лет назад. Длинная, слезливая исповедь, полная театральных признаний. В ней мать якобы каялась в тайной любви к мужу Элеоноры, отцу Аркадия. Писала, что он был единственной любовью ее жизни, что она разрушила чужую семью и не может себе этого простить. Там были подробности тайных встреч, слова, которые он будто бы говорил. Все выглядело как сценарий дешевой мелодрамы.
А потом Марина дошла до строк, от которых потемнело в глазах: «Иногда мне кажется, что моя порочная кровь, эта гнилая порода, перешла и к дочери. Я смотрю на нее и молюсь, чтобы она не повторила моих грехов, чтобы ее жизнь была чище моей».
Марина опустилась на диван. Дышать стало трудно. Вот оно. Вот откуда эти слова. Гнилая порода. Они нашли это письмо. Или оно всегда было у них?
