Месть похожа на сахарный всплеск: резкая, сладкая, оглушительная. А потом наступает спад. Когда адреналин разрушения ушел, со мной осталось нечто более тихое и тяжелое — моя неспособность доверять.
Я с головой ушла в работу и перестала прятаться. Официально вошла в Orion Group уже не помощницей, а операционным директором. Стала использовать свое полное имя как броню.
Я работала по шестнадцать часов в день, расширяя империю, пока она не стала еще сильнее.
В совете директоров меня называли ледяной королевой: эффективной, блестящей, недосягаемой.
Свидания? Нет. Мужчины стали риском. Каждая улыбка казалась расчетом. Он видит меня или счет? Женщину или трамплин?
Единственным убежищем стала музыка.
В детстве я играла на фортепиано, но бросила, когда познакомилась с Даниилом: он говорил, что классика скучна. Теперь я сделала наоборот. Купила рояль Steinway для своего нового дома — современного стеклянного убежища с видом на реку, далеко от оскверненного пентхауса.
Каждый вечер я играла. Выливала в клавиши злость, боль и одиночество. Шопена. Рахманинова. Все, что позволяло дышать.
Однажды отец уговорил меня пойти на благотворительный гала-вечер в поддержку искусств.
Я не хотела. Терпеть не могла такие мероприятия: пластиковые улыбки, дорогое шампанское, люди, продающие идеи как услуги.
— Всего на час, Мила, — сказал отец, поправляя смокинг. — Это для симфонического оркестра. Ты же любишь оркестр.
И я пошла.
Стояла в углу с минеральной водой, проверяла почту и считала минуты до момента, когда смогу уйти, не выглядя невежливой.
— У вас такой вид, будто вы предпочли бы удаление нерва без анестезии, — раздался голос рядом.
Я мгновенно напряглась. Маска встала на место.
Медленно повернулась.
Он был высоким, широкоплечим. Смокинг сидел на нем уверенно, явно не впервые. Темные волосы слегка растрепаны, янтарные глаза теплые.
— Вообще-то, — холодно сказала я, — я бы предпочла аудит. Удаление нерва занимает слишком много времени.
Он рассмеялся искренне, так, что у глаз появились морщинки.
— Роман Светлов, — представился он, протягивая руку. — Архитектор. Спроектировал новое крыло музея. А сейчас прячусь от спонсора, который хочет обсудить фэншуй туалетов.
Я пожала его руку. Хватка была теплая, уверенная, чуть шершавая. Руки человека, который работает, а не только подписывает чеки.
— Мила, — сказала я просто.
— Мила, — повторил он, будто пробуя имя. — Раз уж мы оба прячемся, хотите увидеть кое-что потрясающее? Акустика главного зала, когда он пустой, невероятная.
Вопреки здравому смыслу, я пошла.
Мы проскользнули в зал во время антракта. Сцена была пуста, только рояль стоял в одиночестве, словно кого-то ждал.
— Прошу, — сказал Роман, указывая на инструмент. — Я видел ваши пальцы, когда играл квартет. Вы играете, верно?
Я замерла.
Публично я не играла много лет.
— Здесь нет публики, — улыбнулся он. — Только вы и призраки Моцарта.
Я села.
Положила руки на клавиши и выпустила все, что было заперто внутри. Ноктюрн, полный тоски, боли и чего-то, что болело задолго до Даниила. Музыка заполнила пустой зал, поднялась по стенам и вернулась теплым эхом.
Я закрыла глаза и забыла все.
Предательство. Стыд. Страх.
Были только рояль и я.
Когда закончила, тишина стала густой и почти прекрасной.
Я открыла глаза.
Роман смотрел на меня. Не на украшения. Не на платье. На меня. Так, словно наконец увидел то, что было внутри.
— Это… — начал он, и голос его был хриплым от эмоций. — Это самое грустное и самое красивое, что я когда-либо слышал. Кто тебя так ранил, Мила?
Вопрос ударил без предупреждения.
Я резко встала, будто пол под ногами раскалился.
— Это не твое дело, — отрезала я. Стены снова поднялись. — Мне пора.
— Подожди.
Он догнал меня у ступеней сцены.
— Позволь пригласить тебя на ужин. Нормальный ужин, не эти крошечные канапе.
— Нет, — сказала я, ускоряя шаг.
— Я не зову тебя на свидание, — ответил он, почти переходя на бег. — Я хочу познакомиться с человеком, который умеет заставить рояль плакать.
Я остановилась.
Посмотрела ему прямо в лицо. Он казался искренним. Но Даниил тоже казался искренним. Он тоже поднимал мой грязный кошелек. Тоже делал правильные вещи сотни раз — пока не перестал.
— Я не могу, — прошептала я. — Правда не могу.
Я ушла с того вечера как Золушка, только вместо хрустальной туфельки оставила первую трещину в броне.
Роман не сдался…
