Тот вечер, после которого моя жизнь окончательно треснула, был мокрым и холодным. Дождь мелко бил по стеклам, ветер тянулся вдоль стен, в доме пахло сыростью и усталостью. Я весь день занималась делами, к вечеру едва держалась на ногах. Богдан ушел к знакомым, Надежда легла в своей комнате с головной болью. Соломия снова плакала, вцепившись в мой халат, и просила деда. Я пыталась быть твердой, но каждый ее всхлип отзывался во мне болью.
В конце концов я отпустила ее к Степану. Потом долго лежала в темноте, глядя в потолок. Сон не приходил. Внутри нарастало беспокойство, тяжелое, липкое, будто перед грозой. Ближе к полуночи дом затих. Где-то скрипнула доска, потом снова стало тихо. Я поднялась, накинула халат и пошла по коридору к комнате свекра, стараясь ступать так осторожно, чтобы половицы не выдали меня.
Дверь была приоткрыта. Из щели вытекала полоска тусклого ночного света. Я остановилась, задержав дыхание. Сердце билось так сильно, что я боялась услышать его снаружи. Несколько секунд я не могла решиться. Потом тревога за дочь оказалась сильнее стыда и страха. Я почти беззвучно толкнула дверь.
Соломия лежала в руках Степана. Но не эта поза заставила меня окаменеть. Меня испугало его лицо. Я увидела напряженный, тяжелый взгляд, в котором не было привычной дедовской мягкости. Он будто смотрел не на спящего ребенка, а куда-то сквозь нее, в свои темные мысли. Руки его обнимали внучку слишком жестко, почти с застывшей силой. Я не смогла произнести ни слова. Меня одновременно обдало холодом и жаром. Я медленно отступила и так же тихо прикрыла дверь, потому что внезапно поняла: если он обернется и увидит меня, я не знаю, чем закончится эта ночь…
