Первый час был самым трудным. Рубцовая ткань лежала именно там, где я и предполагала по снимкам. Но живая анатомия всегда немного отличается от снимков. Это знает любой хирург.
Я шла медленно. Осторожно. Слой за слоем. Не торопилась.
Дмитрий Олегович ассистировал точно. Без слов. Просто руки делали то, что нужно в нужный момент.
Хороший ассистент — это половина операции.
На третьем часу был момент, который я потом долго помнила.
Небольшое кровотечение. Неожиданное. Из сосуда, который на снимках не просматривался.
Секунды три я просто держала. Смотрела. Думала.
Марина Юрьевна тихо сказала:
— Давление держим.
Дмитрий Олегович ничего не сказал. Только чуть сдвинул руку, давая мне пространство.
Я справилась.
Потом было ещё два часа. Аккуратных, методичных.
Освободить спайки. Не повредить лёгочную ткань. Зашить слой за слоем так, чтобы потом срослось правильно.
Это не эффектная работа. Это кропотливая работа. Именно такая, которую я люблю.
Когда я сказала: «Зашиваем», — в операционной выдохнули.
Негромко, почти неслышно. Но я почувствовала.
— Хорошо сделано, — сказал Дмитрий Олегович тихо.
Я не ответила. Просто зашивала.
Северов ждал в коридоре. Один. Охрана осталась снаружи.
Он стоял у окна, смотрел на улицу. И когда я вышла из операционной, обернулся сразу, будто услышал шаги.
Я сняла маску. Он смотрел на моё лицо.
И раньше, чем я открыла рот, что-то понял сам.
Плечи опустились на полсантиметра. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.
— Всё хорошо, — сказала я. — Александра в порядке. Операция прошла так, как я планировала. Сейчас она в реанимации. Через несколько часов переведём.
Он молчал секунду. Потом сказал:
— Спасибо. Просто спасибо. Без лишних слов.
— Не благодарите пока, — сказала я. — Восстановление займёт время. Я буду наблюдать.
— Я знаю.
Он смотрел на меня.
— Наталья Сергеевна, я хочу вас спросить кое-что. Не по делу.
— Спрашивайте.
— Вам здесь хорошо?
Я не ожидала этого вопроса. Подумала.
— Пока не знаю, — сказала я честно. — Я только начала.
— Это правильный ответ, — сказал он.
Он кивнул мне. Коротко, как умеют кланяться люди, которые не привыкли кланяться. Но когда кланяются, это значит по-настоящему.
И пошёл к своей дочери.
Я вышла на улицу через служебный выход.
Три чёрных внедорожника всё ещё стояли у главного входа. Я увидела их краем глаза, обходя здание.
Постояла немного на свежем воздухе, прислонившись к стене.
Ноги гудели. Спина тоже. Пять часов сорок минут на ногах в одной позе. Это чувствуется в пятьдесят четыре иначе, чем в тридцать.
Это нормально.
Я достала телефон. Набрала тётю Веру.
— Всё, — сказала я, когда она взяла трубку.
— Ну, коротко.
— Хорошо.
Тётя Вера помолчала секунду, потом сказала:
— Сладости не забудь. В жёлтой коробке.
Я засмеялась. По-настоящему засмеялась. Устало, тихо, на весь пустой переулок рядом со служебным выходом.
— Не забуду, — сказала я.
Александра шла на поправку хорошо.
Через двое суток её перевели из реанимации. На третий день она попросила телефон и, судя по всему, немедленно начала кому-то писать.
Это был хороший знак. Значит, голова работает, значит, есть силы на жизнь.
Я заходила к ней каждый день. Ненадолго. Посмотреть, послушать, ответить на вопросы…
