Она спрашивала по делу, без паники: когда можно будет дышать глубоко, когда боль уйдёт совсем, когда можно будет летать.
На последний вопрос я сказала: месяца через три. Она кивнула деловито, как человек, который уже строит планы.
На пятый день она сказала мне кое-что, чего я не ожидала.
— Наталья Сергеевна, папа рассказал мне, где вас нашёл. Что вы работали медсестрой в районной больнице.
— Да.
— Почему?
Я посмотрела на неё. Она смотрела в ответ прямо, без жалости, просто с интересом.
— Устала, — сказала я.
— От чего?
— От всего сразу. От борьбы, от людей, которые мешают работать, от города, который стал чужим.
— И как? Помогло уехать?
Я подумала.
— Да, — сказала я. — Помогло. Мне нужно было остановиться, побыть в тишине, вспомнить, кто я такая без всего лишнего.
— И вспомнили?
— Вспомнила.
Александра помолчала, потом сказала тихо:
— Я вас понимаю. После аварии я тоже долго не понимала, кто я теперь. Когда долго болеешь, начинает казаться, что боль — это и есть ты. Что другой ты уже не будет.
— Будет, — сказала я.
— Я уже знаю, — ответила она просто.
Борисенко позвонил через три недели после того, как я уволилась из Вознесенска.
Я увидела незнакомый номер, взяла трубку и услышала его голос. Немного другой, чем обычно. Тише.
— Наталья Сергеевна, добрый день. Я хотел узнать, как вы.
— Хорошо, — сказала я. — Работаю.
— Я слышал.
Пауза.
— У нас тут аттестация прошла. Проверка была.
Ещё пауза.
— В общем, кое-что по больнице нашли. Не критическое, но работаем над этим.
— Хорошо, что нашли, — сказала я.
— Да.
Он помолчал.
— Наталья Сергеевна, я… В общем, я хотел сказать, что тот разговор в коридоре, про утки, был несправедливым.
Я молчала.
— Я понимаю, что поздно, — сказал он. — Но всё-таки…
