— За всю работу много таких отметок осталось?
— Наверное. Я двадцать пять лет ездила.
— Сможете назвать учреждения?
Анна покачала головой. Елена придвинула чистый лист. Искать предстояло вслепую, но круг всё же можно было сузить: не весь мир, а десять или двадцать мест, в которых сохранились её инструменты. Адреса помогут восстановить платежи. Управление культуры, бухгалтерии трёх районов, ведомости за нужный год — туда и отправятся запросы.
— А после этого кто-то должен будет открыть каждое пианино, — сказала адвокат.
— Я открою.
— На вас, честно говоря, и рассчитывала.
Список собирался полтора месяца. Из ответов, платёжных документов, журналов регистрации постепенно набралось девятнадцать адресов: одиннадцать школ, четыре Дома культуры, два интерната, отдельная музыкальная школа и детский сад. В каждом учреждении когда-то платили Анне Павловне Ковальчук.
На листе девятнадцать строк выглядели вполне посильной задачей. Расписание превращало их в другую величину. В один посёлок автобус ходил по вторникам и пятницам. В другой — только по средам, и вернуться в тот же день не получалось. До знакомой сельской школы рейс был ежедневным: прибытие в половине девятого, отъезд в час. Как раз тогда, когда зал занимали уроки.
Туда и обратно выходило от ста восьмидесяти до четырёхсот, в зависимости от расстояния. Добавлялись еда, порой ночлег. На все поездки требовалось примерно восемь тысяч, и то без запаса. Такой суммы у Анны не было.
Проверить строку в списке значило прежде всего добраться до двери. Даже если за нею ждало очередное пустое место на раме, обратный билет всё равно стоил денег. И отказаться от дальнего адреса потому, что туда неудобный рейс, она не могла: неизвестно, который из девятнадцати окажется нужным. Расписание не знало о её спешке. Оно оставалось тем же для пассажира с памятью и для женщины, пытавшейся по старым бухгалтерским следам собрать свою работу за целый год. Елена могла добыть адреса, но проехать их вместо неё было некому.
Три недели она мыла подъезды в двух пятиэтажках, ещё две разгружала товар у рыночного продуктового магазина, где соглашались платить без оформления. Оксана дала две настройки в филиалах и провела их как ремонт инвентаря. Галина Степановна положила ей в карман полторы тысячи молча.
Анна принесла деньги обратно, но хозяйка отказалась их взять.
— Потом рассчитаешься. Это не подарок. Считай, вкладываю в твоё дело.
Когда на дорогу набралось, Анна поехала. Она говорила себе, что ищет доказательство для суда. Но под крышкой каждого пианино надеялась встретить ещё и ту женщину, которой была прежде. Чужие инструменты хранили её работу, и собственная надпись могла оказаться там, где память не сохранила ни одного прожитого часа.
Начала с детского сада. В музыкальном зале стояли маленькие стулья, среди них — пианино. Анна подняла верхнюю крышку. Слева от колков была только гладкая чёрная поверхность, пыль да засохшая муха.
Заведующая спросила, что она хочет найти. Услышав про карандашную запись, объяснила: лет пять назад они с завхозом перекрасили раму из баллончика. Старое покрытие облезло, выглядело стыдно, вот и привели в порядок.
Анна постояла перед чёрным лаком. Потом настроила инструмент: уйти, оставив его таким, не смогла. Уехала последним автобусом без нужной находки.
Во втором месте записи сохранились. Три, и все чужие. Одна ещё из девяностых, другая почти исчезла, третью оставил мастер из областного центра, приезжавший после неё.
— Может, он вашу стёр? — предположила учительница. — Ведь карандашом.
Анна села. До этой минуты она думала только о том, сохранилось ли пианино. Теперь появилась другая возможность: инструмент стоит, а её работы в нём больше не видно. Достаточно было провести тряпкой, попасть мастикой, старательно навести порядок перед комиссией. То, что могло держаться годами, исчезало от одного чужого движения.
За май она проверила девять адресов. Где-то пианино списали и вывезли в металлолом. В интернате заменили новым пожертвованным инструментом. В одной школе с гордостью рассказывали об уборщице, которая моет даже внутри: рама там блестела, и ничего искать уже не имело смысла.
В одном из Домов культуры Анна наконец увидела собственные инициалы. Рядом значилась апрельская дата нужного года.
Не ноябрьская. Не та, на которой держался договор. Для главного спора этого было недостаточно. Но почти час Анна не могла уйти со сцены: смотрела на карандашные линии и чувствовала кистью, как они были проведены. Наклон буквы «А», знакомое движение в «К» — не просто похожий почерк, а узнаваемая работа руки.
Она вынула карандаш, повторила инициалы на клочке бумаги и поднесла к раме. Линии совпали. В тот миг вернулось не всё прошлое; только одно движение вдруг нашло своё прежнее место. Анна заплакала.
Заведующая, у которой по очереди звонили два телефона, тихо вышла и прикрыла дверь. Здесь нечем было помочь словами. Анне требовалось побыть рядом с доказательством, которое пока почти ничего не давало суду, зато так много давало ей самой.
К концу мая в списке оставались четыре непроверенных места. Анна возвращалась вечерним автобусом из очередной поездки и у выхода с автостанции увидела мужчину. Крупный, лет пятидесяти семи, в кожаной куртке и кепке, с автомобильными ключами в руке. Он занял проход так, что пройти мимо незаметно было невозможно.
— Анна.
Она посмотрела на него без всякого узнавания.
— Вы кто?
Мужчина моргнул. Очевидно, готовил другие первые слова и другую встречу.
— Ты вправду не понимаешь?
— Я людей не помню. Ни вас, ни остальных.
— Сергей я. Муж Марины.
Анна переложила сумку в другую руку. Теперь она знала, кто загородил дорогу, но лицо всё равно ничего ей не говорило.
— Зачем приехали?
Вокруг стояли люди: ждали, курили, смотрели на автобусы. Сергей предложил отойти, однако Анна отказалась. Он усмехнулся, без прежней уверенности, и заговорил прямо здесь.
— По-хорошему хочу договориться. Забирай дом. Весь, целиком. Живи там. Только иск отзови и хватит бумаги ворошить.
— Мне нужно узнать, что случилось четырнадцатого ноября.
Дата словно не потребовала для него пояснений. Он не переспросил, о каком ноябре она говорит и почему выбрала этот день. Анна заметила отсутствие вопроса. Оно ничего ещё не доказывало, но заставило внимательнее всмотреться в человека перед нею.
— Почему нельзя разбираться в документах?
Сергей молчал. Под левым глазом у него часто подёргивалась кожа.
— Вы готовы отдать весь дом, только бы я туда больше не смотрела? — медленно произнесла Анна. — Что же в этих бумагах для вас дороже дома?
Он подошёл почти вплотную. Пахнуло бензином и сигаретами.
— Дура ты. Мы тебя жалеем, а ты… Кому ты всё это время нужна была? Кто за тобой бегал? Приехала, когда готово. Крышу мы сделали. Окна наши, забор за наши деньги. Пока ты по мусоркам ходила, мы работали.
— А откуда вам известно про мусорки?
Он чуть отступил.
— Говорят.
— Кто говорит?
Ответа не было. Сергей развернулся, сел в синюю машину и резко выехал, рассыпав гравий из-под колёс. Анна дотянула до дома Галины Степановны и опустилась на крыльцо. Пока разговаривала, держалась. Здесь ноги отказались нести дальше…
