Ночь прошла без сна. В четыре утра она затопила печь, хотя на улице и без того было тепло. Нужно было делать что-нибудь знакомое: открыть, подложить, следить за огнём. Галина Степановна вышла в халате и села возле неё.
— Пугал?
— Дом отдаёт.
Хозяйка помолчала.
— Не сердись только. Может, согласиться? Тебе ведь и дальше где-то жить нужно. Куда пойдёшь? Кухня моя — хорошо, а меня сколько хватит? Я ведь не навсегда.
Галина Степановна говорила о жилье и о том, что сама не вечная. Анна смотрела в огонь.
— Мне нужно понять, что со мной сделали. Если просто возьму дом, там же и останусь с этими вопросами. В каждой комнате буду думать: вдруг сама всё отдала? Вдруг сама ушла, сама упала, сама виновата? От дома это не исчезнет.
Она смотрела на огонь. Сергей предлагал ей крышу, но вместе с ней — прежнее незнание. Жить внутри него дальше Анна уже не могла.
Галина Степановна тяжело поднялась.
— Тогда огурцов тебе положу в дорогу.
Восемнадцатым адресом оказалась та самая сельская школа, где когда-то подсказали, в каком городе искать её прошлое. Анна приехала третьего июня. До одиннадцати ждала окончания последнего урока у младших классов: музыкальный зал ещё был занят.
В школе училось немногим больше шестидесяти детей. На столе директора под стеклом лежала районная карта, а бумажные флажки обозначали деревни, откуда привозили учеников. Директора звали Ирина.
— Я вас помню, — сказала она сразу. — Только раньше вы были полнее. И волосы длиннее… Извините.
— Не извиняйтесь. Для меня хорошо, что хоть кто-то помнит.
В углу под окном стояло пианино. Вязаная салфетка закрывала верх, на ней помещался горшок с пластмассовым цветком. Анна убрала горшок, сложила салфетку на подоконнике, подняла крышку.
Слева, между рядами колков, на сером шероховатом грунте темнел карандаш. Две буквы — «АК». Рядом дата. Четырнадцатое ноября…
