Ни крика, ни слёз не получилось. Анна опустилась перед пианино на колени, придерживаясь за край. Не выбирала, как встать, — ноги сами согнулись. Долгие поездки, пустые рамы, чужие подписи вдруг уместились в расстояние от её глаз до этих нескольких линий.
— Вам нехорошо? — испугалась Ирина. — Что с вами?
— Наоборот. Очень хорошо. Только… можно минут пять сюда никого не пускать?
Поднявшись, Анна достала старый кнопочный телефон, отданный Оксаной, и позвонила Елене. Назвала школу и дату. На другом конце сначала замолчали, а потом голос адвоката стал быстрым и деловым:
— Отойдите от инструмента. Ничего не трогайте. Ни протирать, ни обводить, ни поправлять буквы нельзя. Кто рядом с вами отвечает за школу?
— Директор, Ирина.
— Передайте ей телефон.
Следующие три часа Елена называла фиксацией. Анне всё происходящее казалось почти невероятным: взрослые люди так серьёзно занимались несколькими карандашными штрихами, которые их автор когда-то оставила машинально.
После звонков адвоката приехал местный участковый. При двух понятых — учителе физкультуры и школьном водителе — описал зал, инструмент, инвентарный номер, положение записи на металлической раме. Отметили, что она сделана графитным карандашом и содержит инициалы с датой. К раме приложили линейку, сделали фотографии.
Ирина принесла старую папку. Там нашёлся акт настройки и мелкого ремонта фортепиано: исполнитель — Ковальчук Анна Павловна, четырнадцатое ноября. Но ещё важнее оказался журнал школьных дежурств. Тогдашняя вахтёрша записала, что приезжала женщина-настройщик, работала с десяти до пятнадцати сорока; зал закрывали, музыку перенесли в третий класс.
Елена по телефону спросила о вахтёрше. Та была жива, сидела дома из-за больной ноги.
— Хорошо. Её показания понадобятся, — сказала адвокат.
Когда люди разъехались, Анна осталась перед открытым инструментом одна. Она пыталась представить ту женщину, которая приехала сюда обычным рабочим утром. Автобус прибыл в половине девятого, потом пришлось ждать. Пять с лишним часов возле пианино — значит, работы было много. Рядом клетчатая сумка, наверное, еда на день. Все эти подробности складывались из знакомого порядка работы, а не из вернувшейся памяти.
Она закончила, поставила дату и уехала. Не знала, что через десять дней всё привычное оборвётся. Карандаш был нужен ей только для следующего мастера; о будущем суде, о собственном исчезновении она не могла думать. Тем надёжнее оказался этот незаметный след.
Анна положила пальцы на раму рядом с записью, не касаясь графита.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она.
В ночном автобусе перед глазами вдруг возникло другое: серый коридор, запах мокрых тряпок, светлая полоска под дверью. За дверью кто-то медленно играл гамму и ошибался. Анна не понимала, откуда взялся этот кусочек, не могла проверить его или продолжить. Но впервые за полтора года картина пришла сама, без чужого рассказа.
В кабинете Елена разложила карту — обыкновенную, из тех, что продавались в киосках, — и попросила Анну внимательно слушать. Предстояло не только понять самой, но и суметь объяснить всё в суде, без адвокатских выражений.
— Договор: четырнадцатое ноября, одиннадцать сорок, нотариус в вашем родном городе. Работа: тот же день, другая область, с десяти до пятнадцати сорока. Журнал, акт, свидетели и запись в инструменте говорят об одном.
Ручка прошла по карте от школы к городу.
— Здесь больше ста девяноста километров. Машиной около двух с половиной часов в одну сторону, если нормально ехать. На автобусах с двумя пересадками — полдня. Вы не могли между этими записями незаметно съездить туда и обратно.
Елена положила ручку.
— А теперь сами. Как человеку на улице рассказали бы?
Анна подумала. Дата уже не плавала перед глазами, как в тот день, когда она впервые увидела договор. Рядом с нею было другое время, другое место и чужая запись, которую не могли сделать ради будущей помощи ей.
— В час, когда за меня подписывали дарение, я работала возле пианино в другом районе. Это известно не только с моих слов. Вахтёрша записала часы. Я оставила дату. И между этими местами слишком далеко, чтобы оказаться в обоих.
— Так и скажете, — одобрила Елена.
— Что будем делать дальше?
— Выяснять, кто пришёл вместо вас. Печать настоящая, запись есть. Значит, кто-то предъявил документ и поставил подпись.
Нотариус Людмила Борисовна работала тридцать лет. На её столе стоял медный колокольчик: им вызывали помощницу, чтобы не кричать через дверь. Елена пришла с адвокатским запросом. Нотариус подняла реестр, сверила номер и подтвердила: четырнадцатого ноября договор действительно удостоверяли, паспорт проверяли, дарительница присутствовала лично.
— Ошибку исключаете? — спросила Елена.
— Нет. Я могла ошибиться.
Адвокат удивилась. Она ожидала, что придётся долго преодолевать защиту, а услышала спокойное признание возможности ошибки.
— Я не стану изображать безупречную память, — продолжила Людмила Борисовна. — Смотрю документ, фотографию, лицо. Если паспорт подлинный, а женщина примерно того же возраста и очень похожа, родство само по себе я не определю. Отпечатков у нас нет, сравнить по базе лица нельзя. Но документ тогда был настоящий. Признаки подделки я бы заметила.
Анну пригласили в кабинет. Она положила перед нотариусом паспорт, полученный в феврале. Людмила Борисовна долго всматривалась в неё.
— Не могу сказать, что помню вас. У той женщины лицо было полнее. Но человек мог похудеть за полтора года, и по одному этому судить нельзя. Мне недостаточно впечатления.
Елена попросила вспомнить хоть какую-нибудь подробность визита. Нотариус закрыла реестр и подумала. В памяти сохранились две вещи.
Женщина не сняла пальто, хотя помещение хорошо отапливалось. На пальто была крупная брошь-лист из чёрных камушков. Похожую носила мать Людмилы Борисовны, поэтому украшение ей запомнилось.
Кроме того, посетительница долго искала паспорт. Минуты три перебирала содержимое сумки: кошелёк, платок, таблетки. Наконец нашла и обрадовалась вслух, сказав, что всё время его теряет.
— Почему это привлекло ваше внимание? — спросила Анна.
— У меня осталось впечатление, будто она редко пользуется этой вещью. Не знает, куда убрала. Но это только впечатление, имейте в виду.
Елена записала обе подробности и спросила, согласится ли нотариус посмотреть фотографии.
— Согласна. Только я обещаю сказать честно, а не обязательно узнать. Не вспомню — значит, так и отвечу.
Через социальные сети и бывших одноклассников собрали восемь снимков. Женщины от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, похожий тип лица, фотографии по грудь, в помещении. Среди них была Марина Савчук — на чьей-то свадьбе, за столом, в стёганом жакете.
Людмила Борисовна разложила снимки, дважды просмотрела весь ряд и взяла один. Елена около полутора минут молчала, прежде чем задать вопрос.
— Насколько вы уверены?
— Настолько, насколько могу быть спустя полтора года. Клясться, что это установленный факт, не стану. Если же выбирать, кто сидел у меня в пальто с той брошью, выбрала бы эту женщину.
Фотография Марины осталась посередине стола…
