Утром Анна позвонила мастеру, чей номер оставила в гимназии. Представилась и сразу сказала:
— Это я вчера не справилась у вас с роялем.
— Мне уже звонили про тот инструмент. Что вам нужно?
— Посмотреть, как вы будете исправлять. Можно приехать? Платить мне не надо. Подержу, что скажете, потом уберу.
Он ответил не сразу.
— Приезжайте. Только характер у меня тяжёлый.
— И у меня не подарок.
Мастера звали Николай Петрович Дорошенко. Ему было семьдесят девять. На второй день он вынул из футляра камертон, и Анна увидела знакомую гравировку: две буквы, точка, четырнадцать.
Она ничего не сказала, только достала свой. Николай Петрович взял его, повернул, сел на банкетку. Долго держал по камертону в каждой руке, переводя взгляд с одного на другой.
— Восемьдесят второй год, — произнёс наконец. — Два у меня было. Парные. Один отдал девчонке. Пришла в цех, говорит, настройщицей хочу стать. Я ей объясняю: силы нужны, девочка. А она отвечает, что силы у неё хватит, да ещё слух получше моего.
Он поднял глаза.
— Аня… Да ведь ты полтора года ко мне ходила. Я сам тебя учил.
Она не смогла подарить ему узнавание в ответ.
— Простите. Не помню.
Пришлось рассказать. Николай Петрович слушал без вопросов и перебиваний. Потом сказал, что теперь понял, куда она пропала из его жизни. А раньше думал: вышла замуж, оставила ремесло.
На третий день, отряхивая ладони, он заговорил о рояле.
— Не всё у тебя разучилось. По-моему, ты боишься, сама не помнишь чего. Кто совсем не знает, тот лезет без осторожности. А твои пальцы понимают, где можно сломать, и от этого зажимаются. Напугал тебя когда-то рояль. Может, ещё при мне. Я тогда на всех орал.
Это было его объяснение, а не найденное воспоминание Анны. Но рядом с ним она могла снова пробовать. Николай Петрович вложил ключ в её ладонь.
— Ставь. Я здесь. Сорвётся — живой останешься. Убивать уже староват.
Девять попыток не удались. На десятой ключ встал правильно.
Рядом с Николаем Петровичем не нужно было изображать уверенность, чтобы сохранить за собой право называться мастером. Он вложил ключ ей в ладонь и предложил попробовать ещё раз под его присмотром. Анна уже знала, каково признаться заказчику в неумении. Теперь училась оставаться ученицей перед человеком, который помнил её совсем другой. Это не возвращало потерянные годы одним счастливым совпадением. Зато позволяло продолжать работу там, где накануне хотелось решить, что собственной профессии она больше не соответствует. Правильное движение пришлось найти заново, и она его нашла. Такого маленького успеха нельзя было вынести в судебное решение, нельзя было назвать возвращением памяти. Однако именно из таких движений предстояло заново складывать работу.
К октябрю в доме уже стоял котёл, действовали четыре радиатора из шести, подключили плиту и оформили акт. В ноябре переложили печь. Печник согласился на пятнадцать тысяч вместо двадцати: Анна настроила пианино его внучке.
Мебель собиралась постепенно. Евгения Михайловна отдала свой кухонный стол, уверяя, что ей одной хватит подоконника. Две табуретки Анна купила на рынке. Денис привёз из своего города кровать на прицепе и, пока устанавливал, сообщил:
— Мама теперь в областном городе. О вас не спрашивает.
— Пусть не спрашивает.
Диван Анна купила сама в декабре. Подержанный, за одиннадцать тысяч, с продавленной левой стороной. Несколько вечеров просто сидела на нём, ничего не делая. За этот диван она заплатила собственным заработком.
Память целиком так и не восстановилась. Приходили отдельные кусочки: мать наклоняет к себе кастрюлю, разливая суп; в мастерской пахнет клеем и лаком; Стёпа спит на левом боку, закинув руку ей на лицо. Вспомнилось, как впервые услышала совпавший унисон и защипало глаза.
Но четырнадцатое ноября не вернулось. Двадцать четвёртое тоже.
Врач в областном центре объяснил грубовато и прямо: не всё потерянное ждёт в памяти, как вещь в закрытом ящике. Часть случившегося после травмы могла не сохраниться вовсе.
— Значит, я не узнаю, что чувствовала на той дороге?
Он сказал, что возвращения именно этих переживаний ожидать не стоит, и добавил: в её случае это можно считать подарком. Анна знала события из материалов дела, но прожить их заново через воспоминание ей не предстояло.
Марина появилась в апреле. Анна копала грядку под редиску одолженной у соседа лопатой. Услышав остановившуюся машину, обернулась.
За калиткой стояла сестра. Сильно постаревшая, осунувшаяся, с палкой. Вместо знакомого стёганого жакета — старое серое пальто. Между ними опять был синий профлист, тот самый, который когда-то поставила Марина.
— Открой.
Анна воткнула лопату в землю, подошла, но щеколду не тронула.
— Я и так слышу. Говори.
Марина усмехнулась:
— Вот, значит, как теперь.
Помолчав, добавила, что не собирается унижаться, просить прощения или падать в ноги.
— Я этого не жду.
— Только одно сказать хочу. Убивать тебя я не хотела. О дороге ничего не знала. Он сказал, что ты уехала. Про остальное я на допросе услышала, вместе со всеми. Потом в коридоре сидела, встать не могла.
Анна смотрела ей в лицо и с удивлением понимала, что верит этим словам. Доверие к одному признанию, однако, не отменяло остальных вопросов.
Она не обязана была считать ложью каждое слово Марины только потому, что сестра уже обманула её. Но и верить всему сразу лишь потому, что поверила одному объяснению, больше не могла. Эти две вещи трудно удерживались рядом: перед нею стоял близкий человек, чью прежнюю близость она почти не помнила, и человек, чьи поступки были подтверждены документами. Анна не знала, какой сестрой сама была до травмы. То, что произошло после подлога, уже не зависело от её памяти. Уступить собственному сомнению во всём означало бы снова отдать Марине право объяснять за неё всю историю.
— А дом?
— С домом — я. Всё придумала я. Твой паспорт в шкатулке лежал, ты к нему давно не прикасалась. Взяла его, пошла и подписала. И в суд сама обратилась. Сергей только возил.
— Почему?
Марина долго не отвечала. Потом сказала, что сестра всё равно не поймёт. Анна предложила попробовать объяснить.
— Девять лет! Я девять лет её мыла, в туалет на руках носила! А ты на выходные с апельсинами приезжала. Тебе она в глаза смотрела, мне в спину. От меня только слышно было: «Марина, не греми». А про тебя — какая наша Аня музыкальная.
Палка ударила по асфальту.
— Мне этот дом полагался. По справедливости мне.
Анна положила руки на верх калитки.
— Возможно, тебе правда было тяжелее. Я не помню тех дней. Допускаю, что бывала плохой сестрой, плохой дочерью. Не могу сейчас судить о том, чего не помню.
Марина быстро попросила впустить её.
— Нет.
— Сама же говоришь, что, может, я права!
— Я говорю, что тебе могло быть больно. Но за свою боль ты распорядилась моей жизнью. Полтора года у меня отнято, Марина. Одной обидой это не оправдать. Попросила бы дом, сказала бы, что выстрадала его, — может, я и согласилась бы. Ты вместо разговора взяла чужой паспорт.
Сестра начала было говорить, что не думала о таких последствиях. Анна остановила её:
— Заявление о пропаже ты подала через двенадцать дней.
Марина замолчала.
— Я всё время считаю их. Не долю дома, не подпись. Двенадцать дней. Вот через них я перейти не могу.
Анна отступила от калитки.
— Злиться бесконечно у меня сил нет. Заболеешь, позвонишь — приеду, куплю лекарства. Но жить так, будто между нами ничего не было, не стану. Во двор тебя не пущу. За стол со мной ты не сядешь.
— И это ты называешь прощением? — с ненавистью спросила Марина.
— На другое меня нет.
Анна пошла к грядке, но на середине двора оглянулась:
— Ноты ты всё-таки оставила.
— Оставила.
— Почему не сожгла?
Марина посмотрела через ограду.
— Не знаю. Не смогла.
Она ещё немного постояла и направилась к машине. Анна копала до вечера. Руки дрожали; несколько раз лопата ушла мимо борозды. Слова уже были произнесены, граница поставлена, но тело ещё долго не могло выйти из этого разговора…
