В третий раз Анна встретила Раду в июне, уже в своём родном городе. Шла с рынка и заметила у входа разложенные на клеёнке покрывала и платки.
— А, вот ты, — сказала цыганка.
Анна остановилась.
— Помните меня?
— Вижу тебя. Ты иначе ходишь.
— Как иначе?
— Словно у тебя теперь есть своё место. А прежде каждым шагом будто извинялась, что заняла чужое. Покажи руку.
Рада повернула ладонь, посмотрела на указательный палец и хмыкнула:
— Мозоль опять крепкая. Толще стала.
— Я работаю.
— Знаю. И у меня к тебе работа. Только добрую из меня не делай: заплачу, сколько надо.
Её девятилетняя внучка училась музыке. Для неё купили у людей старое пианино за пятнадцать тысяч, но оно гудело так, что слушать было трудно.
— Расстроенное, — объяснила Анна.
— Вот и исправь. Задаром не прошу.
В субботу Анна пришла к ним за железную дорогу, на выселки. Смотреть собрались человек восемь; двое мужчин сели поодаль и молча наблюдали, не вмешиваясь. Пианино пряталось под покрывалом с бахромой. Инструмент семидесятых годов, побитый, с трещиной на передней стенке.
Анна сняла покрывало, сложила и положила на стул. Подняла крышку. На раме слева, между колками, сохранилась карандашная запись.
Инициалы были чужие: «НД». Рядом — тысяча девятьсот восемьдесят третий год. Она задержалась взглядом так надолго, что Рада спросила, что случилось.
— Здесь мой учитель работал. Больше сорока лет назад.
Буквы лежали на чугуне так же спокойно, как её собственные в школьном инструменте. Их никто не оставлял специально для неё. Мастер просто сделал привычную отметку и ушёл, а спустя десятилетия она встретила его работу в чужом доме. Теперь Анна знала и человека, и происхождение камертона в своём кармане.
Настройка заняла четыре часа. Внучка Рады, София, всё это время сидела на корточках в дверях и смотрела. Когда Анна предложила попробовать, девочка села и начала гамму. Ошибка снова пришлась на одно и то же место — так, как в школьном доме, возле которого Анна когда-то не могла решиться перейти улицу.
— Тут попробуй четвёртый палец, — подсказала она. — Не третий. Иначе каждый раз будешь задерживаться на этом месте.
София повторила, и получилось. Рада стояла в дверях, скрестив руки, пока не пришло время рассчитываться.
— Сколько?
— Три тысячи. Если с дальним выездом, то три пятьсот. Вы рядом, поэтому три.
Цыганка отсчитала деньги и прижала их сверху к Анниной руке своей ладонью.
— Держи. И помни, что я тебе тогда говорила.
— Помню.
— Думаешь, только про умелые руки? Ещё что было?
Анна подумала.
— Что я не всегда была нищей. Что меня до этого довели.
— Вот это и не позволяй больше. Дом отдать можно, в нём дерево да стены. А своё умение, свои руки — никому не отдавай.
Рада отпустила её и позвала пить чай. Спорить, объявила она, у них не принято.
В сентябре пианино появилось и у самой Анны. Материнское давно исчезло, куда — она так и не узнала. Это купила за восемь тысяч в соседнем городе. Старое, тяжёлое, слева облезшее, зато дека целая. Для мастера это было важнее наружного блеска.
Грузчики поставили его в комнате с окном на реку, возле стены, у которой прежде стояли коробки с нотами. Анна расплатилась, закрыла за ними калитку и вернулась к инструменту. Села. За стеклом темнела вода, на другом берегу мокли огороды. День заканчивался.
Она подняла верхнюю крышку, вынула воронёный заводской камертон с буквами «НД» и числом четырнадцать. Ударила о колено, приложила основание к деревянной раме. Чистый долгий тон разошёлся по комнате.
Потом Анна взяла карандаш. На сером шероховатом участке чугуна, слева между рядами колков, появились «АК» и сегодняшняя дата.
Эту отметку не требовали ни адвокат, ни суд. Ею не надо было опровергать чужую подпись или искать исчезнувшую жизнь. Когда-нибудь другой мастер откроет крышку и увидит обычную рабочую запись: здесь уже были чьи-то руки, здесь занимались инструментом.
А у человека, который оставил её, теперь было имя.
