Зима без чужого обмана не стала лёгкой. Самый простой котёл стоил сорок пять тысяч, и отдельно требовался монтаж. Радиаторы с трубами — ещё тридцать. Плита с необходимым актом — двенадцать. За перекладку печи просили двадцать. Даже без непредвиденного получалось больше ста тысяч.
У Анны имелось девять тысяч четыреста. Полторы из них она должна была Галине Степановне. Взысканные судебные расходы пока существовали в бумагах: решение и полученные деньги оказались разными вещами. У Савчуков официального имущества почти не оставалось, гараж был записан на брата Сергея.
Анна умела считать расстояния между посёлками и деньги на автобус, а теперь училась смотреть на дом как на ряд необходимых расходов. Нельзя было обойтись только котлом, если порваны трубы. Нельзя было считать кухню готовой по одному месту, где прежде стояла плита. Каждая сумма относилась к простой вещи, без которой другие покупки не решали задачу. После суда ей больше не требовалось доказывать, что дом принадлежит ей. Зато каждое утро оставался другой вопрос: как сделать его пригодным для жизни на те деньги, которые она действительно сможет заработать.
Елена предложила продать дом.
— Примерно миллион двести за него можно получить. Однокомнатная там, где живёт Галина Степановна, стоит семьсот тысяч. Останется на жизнь, на зубы, на зимнюю одежду. Анна, вам уже пятьдесят шесть. Нет ни мужа, ни детей, ни свободных денег. Всё это одной восстановить очень трудно.
Она говорила о расчётах, и расчёты были разумными. Анна думала три дня.
В предлагаемой однокомнатной всё сводилось к понятному обмену: продать дорогое, купить посильное, сохранить разницу. Елена не отнимала у неё дом и не распоряжалась за неё. Именно это отличало нынешний разговор от прежних: решение оставалось Анне, даже если она выберет трудный путь. Она могла принять совет, могла отказаться, и для отказа больше не требовалось ничьего разрешения. Поэтому эти три дня были не продолжением борьбы с сестрой. Анна пыталась понять, чего хочет сама, когда за неё уже не говорят ни чужой паспорт, ни судебное решение. Продажа могла решить сразу то, с чем заработка от нескольких настроек не хватало справиться месяцами. Однако, позвонив адвокату, она отказалась.
— Я не ради суммы его возвращала. Мне нужно было, чтобы дом снова стал моим. Если теперь обменяю на деньги, для меня получится, что всё было из-за денег. Тогда чем мой спор отличался от Марининого, кроме способа забрать?
Елена вздохнула. Спорить с тем, какое значение Анна придавала дому, было бесполезно.
— Значит, будем искать работу.
Зиму Анна провела у Евгении Михайловны. К себе каждый день ходила пешком через мост и топила единственную уцелевшую печку в летней половине. Дом нельзя было починить одним усилием, но можно было хотя бы не оставлять его совсем без тепла.
Объявление о настройке она написала от руки: ремонт фортепиано, двадцать пять лет опыта, выезд по районам. Сделала сорок копий и развезла по школам, детским садам и Домам культуры двух областей. В первый месяц получила три заказа, во второй — семь. К весне работы стало на три недели вперёд.
И тогда обнаружилось, что Анна берёт слишком мало. Полторы тысячи за то, за что мастер из областного центра просил четыре. Она умела определить расстроенную струну, но плохо представляла, сколько теперь стоит собственный труд. Прежнее ощущение денег осталось там же, где большая часть биографии.
Оксана приехала в город на совещание и, узнав цену, рассердилась:
— Ты зачем себя так оцениваешь? Три тысячи как минимум. С дорогой — три пятьсот. И проезд бери заранее, иначе опять из своего кармана всех оплачиваешь. Настройщиков на область четверо, трое сидят в центре. Кто из них поедет в деревню за тысячу?
Анна подняла стоимость. Половина заказчиков исчезла, но через месяц вернулась. К июлю удалось накопить на котёл. Это были уже не деньги за мусорные газеты и не помощь из чужого кармана: дом начинал восстанавливаться её работой.
В августе частная гимназия в областном центре пригласила её заняться кабинетным роялем. Старый инструмент привёз кто-то из спонсоров, и второй год он стоял расстроенный. За работу предложили двенадцать тысяч. Четыре обычных заказа сразу. По её домашним расчётам — примерно полтора радиатора.
Анна поехала и не справилась.
Рояль требовал другого доступа к механике. Приходилось наклоняться через корпус, иначе держать ключ, иначе слушать звук, уходивший вверх от горизонтальной деки. Знакомая профессия вдруг перестала полностью подчиняться рукам. То, на что она рассчитывала без слов, здесь не срабатывало.
У пианино знакомое движение обычно находилось раньше объяснения. Она брала ключ и уже знала телом, как расположиться возле инструмента. Здесь приходилось следить за тем, чему прежде доверяла, и это отнимало внимание у звука. Сильнее нажать было нельзя просто потому, что не получается; поспешить тоже не помогало. Анна слышала, каким должен стать унисон, но между этим слухом и рукой оставалось расстояние. Тот самый дар, который когда-то вывел её из безымянности, теперь показал границу. Одного желания работать честно оказалось недостаточно, чтобы эту границу пройти.
Ключ срывался. Дважды она взялась не за тот колок, потеряла унисон в целой октаве. К четырём часам уже почти не различала, что исправляет: слух утомился, как устаёт глаз от сплошной строки. Последние полчаса она поворачивала ключ почти наугад. Лучше не становилось.
В пять пришла завуч, прижимая под мышкой три папки. Села, взяла аккорд и поморщилась.
— Раньше было лучше.
Анна не стала делать вид, что слышит другое.
— Да. Я ухудшила настройку.
В наступившей тишине можно было сослаться на запущенный инструмент, состояние колков, слишком короткий срок. И это не обязательно было бы ложью. Но ни одно такое объяснение не отменяло того, что именно она согласилась, взялась и не сумела.
— Я думала, что справлюсь с роялем, — сказала Анна. — Оказалось, сейчас не умею. Плату за работу не возьму. Дам телефон мастера отсюда, он сможет сделать за неделю. Если выяснится, что я что-то испортила, оплачу исправление.
Завуч посмотрела на неё.
— Вы же и за дорогу сами платили? Из другого города приехали?
— Да.
— Хотя бы проезд возьмите.
— За проезд возьму, — согласилась Анна. — На дорогу я всё-таки заработала.
Плату за неудавшуюся настройку она брать отказалась.
Вечером в автобусе ей было тяжелее, чем после чтения договора. Тогда её обманули другие. Сейчас подвели собственные руки — единственное, чему она всё это время верила. Если и работа может не получиться, на что опираться дальше?
Вернувшись в темноте, она пошла прямо в свой дом, а не к Евгении Михайловне. Села на пол между коробками с нотами и просидела до ночи. Затем поднялась, достала клетчатую тетрадь, вырвала лист.
Наверху написала: «Что мне нужно узнать о рояле». Ниже появились механика, регулировка, демпферы, положение ключа, работа с декой. Последним — у кого спросить. Неумение оставалось на месте, но теперь его можно было разбирать по пунктам, а не принимать за приговор всей своей работе…
