Уголовное разбирательство длилось дольше. Марину признали виновной в крупном мошенничестве и назначили три года условно, учитывая возраст, состояние здоровья, отсутствие прежних судимостей и возмещение. Расплачиваться пришлось имуществом: взыскание обратили на её долю в квартире в областном городе. Они с Сергеем перебрались в гараж, надстроив второй этаж.
Сергей отвечал за соучастие в мошенничестве и за оставление в опасности. О второй статье Анна прежде даже не слышала. Елена объясняла её на морозном крыльце, пряча дыхание в шарф:
— Не установлено ни убийства, ни покушения, ни умышленного причинения травмы. Он вас не бил. Но оставил ночью под ледяным дождём на безлюдной дороге, создал опасное положение, уехал и никому не сообщил. За это тоже отвечают.
Сергей получил год лишения свободы — реальный срок.
— Знаю, о чём вы сейчас думаете, — сказала Елена. — Что одного года мало за потерянные вами полтора.
Через дорогу возле остановки кто-то счищал наледь с расписания. Анна смотрела туда.
— Я о другом. Он двадцать минут ждал за поворотом. Смотрел в зеркало. Ждал, пока я попрошу.
Она поправила шапку.
— Для меня теперь есть вот это знание. Не только его срок. Я больше не должна придумывать, почему всё случилось.
Впервые после возвращения Анна вошла в материнский дом двадцатого декабря. Даже с передачей ключей пришлось обращаться к исполнителям судебного решения. Добровольно ключи не отдавали: то потеряли, то оставили в другом городе, то вообще не брали. В конце концов слесарь высверлил замок, и при двух понятых Анна переступила порог.
В сенях она остановилась. Ждала, что сейчас произойдёт узнавание, которого не случилось ни от паспорта, ни от семейных рассказов. Евгения Михайловна, приехавшая с нею, Елена и даже судебный исполнитель тоже будто ждали чего-то. Но стены оставались стенами. Дом, за который было потрачено столько сил, не вернул ей ни одного воспоминания.
Пахло мышами и сыростью. Сергей не соврал о крыше — её действительно перекрыли. Три окна из пяти заменили пластиковыми, поставили новый забор. Зато внутри почти ничего не осталось. Исчезли занавески, мебель, посуда. Из патронов выкрутили даже лампочки.
На кухне забрали плиту вместе со шлангом, трубу заткнули тряпкой. В ванной не было раковины. Материнскую печь с лежанкой разобрали наполовину: начали выламывать кирпичи и бросили.
Самой тяжёлой потерей оказалась отопительная система. Котёл сняли и продали, воду не слили. Мороз разорвал три радиатора, разошлись две трубы. На промёрзших стенах остались ржавые потёки. Дом вернулся Анне по документам, но жить в нём от этого стало не теплее.
Она прошла комнаты одну за другой. В дальней, с окном на реку, стояли две коробки. Ноты, которые якобы сгорели.
Анна села прямо на холодный пол и стала доставать тонкие сборники в мягких обложках, тетради, скреплённые степлером листы. На полях теснились карандашные стрелки, цифры, крестики. Её почерк был повсюду. Только написанного она не помнила.
Здесь требовалось следить за локтем. Здесь — не спешить. В другом месте стояло напоминание дышать. А дальше: «Катя, двадцать повторений. Споры потом».
— Какая Катя? — спросила она.
— Ученица, — ответила Евгения Михайловна. — Ты в двухтысячных частные уроки давала. Не очень удачно, между прочим. Сердилась на детей. Хотела, чтобы человек отвечал тебе так же точно, как инструмент, а он не всегда умеет.
Анна засмеялась. Смех вышел короткий и неровный, зато свой. Впервые после потери памяти она смеялась по-настоящему, узнав о себе что-то, что не имело отношения к больнице, подлогу или суду. Оказывается, она бывала нетерпеливой учительницей. Оставляла сердитые пометки и требовала от Кати повторять трудное место. Эта живая, не слишком удобная подробность оказалась ближе торжественных рассказов о хорошей настройщице…
