К августу Елена могла объяснить, из чего состоит дело. Она намеренно выбирала простые слова: Анна выдерживала работу, поездки и ожидание, но сложную цепочку юридических рассуждений удержать ей было трудно.
— У нас три разных вопроса. Не смешиваем их, иначе запутаемся сами и дадим запутать суд.
Первый: Анна жива и её личность установлена. Паспорт получен, значит, можно отменять решение о безвестном отсутствии. Вместе с основанием прекратится и доверительное управление. Здесь Елена большого спора не ожидала.
Второй: дарение. Нужно доказать, что Анна не заключала договор, поскольку в указанное время находилась в другом месте. Здесь возражать будут. Поэтому одна находка не должна оставаться одинокой: запись на раме подтверждается протоколом осмотра, актом, журналом, директором и вахтёршей. Есть и сведения нотариуса о посетительнице, и снимок пальто с брошью.
— А если заявят, что я подарила раньше? — спросила Анна. — А число в договоре ошибочное?
— Попробуют. Но нотариальные действия идут в реестре подряд, с номерами и датами. Между тринадцатым и пятнадцатым стоит четырнадцатое. Это не один случайно написанный месяц или день, там вся последовательность. Одной опиской её не объяснишь.
Елена сняла резинку, посмотрела на неё и надела обратно.
— Третий вопрос — дорога. Он уже уголовный. Заявление я подала. И теперь мне надо понимать, готовы ли вы идти дальше и по этой части.
— Что изменится?
— Если ограничиться гражданскими требованиями, возвращаем дом, отменяем дарение. Примерно за полгода можем закончить. Сестра лишится полученного, а что будет с вашими отношениями через десять лет, никто сейчас не знает. Возможно, когда-нибудь даже поговорите.
Анна слушала, не перебивая.
— С уголовным разбирательством всё дольше и тяжелее. Подлог и мошенничество — одно. Обстоятельства вашей травмы — другое. Прошло полтора года, у нас нет свидетелей случившегося, нет ясной картины поездки. Связать всё доказательствами может оказаться почти невозможно. Обещать вам определённый результат я не буду.
— Тогда это бесполезно?
— Я говорю об ограничениях доказательств. А вам может быть нужно, чтобы вопросы вообще задали. Иногда человек начинает говорить не потому, что ему предъявили неопровержимую улику, а потому, что больше не может уклоняться от простого вопроса.
За окном висела привычная вывеска автозапчастей. Анна смотрела на неё, как смотрела здесь уже много раз, когда новые бумаги делали её прошлое всё менее похожим на случайную беду.
— Продолжайте, — сказала она. — И с этим тоже.
Сергей Савчук начал путаться на третьем допросе. Следователь Мельник, у которой на подоконнике рос кактус в банке из-под кофе, со всеми говорила по имени и отчеству. Она задавала обычные вопросы, не повышая голоса: что было четырнадцатого ноября, кто сидел в кафе, когда разъехались, когда Сергей в последний раз видел Анну Павловну. Ездил ли куда-нибудь двадцать четвёртого? На какой машине? Где заправлялся?
На третьем допросе перед ним положили выписку по топливной карте. Двадцать четвёртое ноября: заправка на выезде из родного города Анны в семнадцать ноль восемь. Другая, в городе соседней области, — в двадцать один сорок.
— Сергей Викторович, почти четыре с половиной часа между заправками. Триста километров. Домой вам в другую сторону. Объясните, куда ехали.
Он говорил о запчастях, потом о знакомом, затем стал ссылаться на память. На четвёртом допросе его попросили назвать знакомого. Сергей положил руки на стол.
— Она сама из машины вышла…
