Павел объявился в середине сентября. Позвонил со станции и спросил, куда теперь ехать. Марина назвала Танин адрес.
Он вошел загорелый, крупный, в новых кроссовках. В руках нес большой пакет из детского магазина. У порога остановился: посмотрел на маленького сына, на Соню, которая спряталась за мать, на диван, где его жена жила уже третий месяц. Обычное семейное возвращение не получалось. Здесь все было чужим, кроме людей, к которым он приехал слишком поздно.
— Привет.
Марина ответила. Павел поставил пакет, опустился на край дивана и долго тер лицо ладонями.
— Я знаю, что случилось. Следователь мне звонил.
Она ждала. Он поднял голову:
— Забери заявление, Марина.
Казалось, к этим словам она подготовилась еще после разговора со Златой. Но подготовиться к мысли и услышать просьбу от собственного мужа оказалось разным. В груди болезненно сжалось, как будто он пришел только для того, чтобы повторить все прежние отказы одним коротким предложением.
— Что ты сказал?
— Забери. Дядю посадят. Мать тоже. Ей шестьдесят один, она этого не переживет.
— Она взяла деньги, предназначенные внукам.
— Это моя мать!
— А я тебе жена. Соня и Коля — твои дети.
Марине приходилось следить за голосом, чтобы не сорваться. Она напомнила, что еще в июле рассказала Павлу и о доме, и о найденных документах. Он знал уже давно, но приехал лишь теперь, когда мать вызвали на допрос. Не тогда, когда беременной жене негде было жить. Не потому, что новорожденный сын находился в чужом доме.
Павел вскочил.
— Ты все выворачиваешь!
— Я говорю, как было.
— Хочешь мою семью уничтожить?
Марина показала на кроватку.
— Посмотри на свою семью. Ему три недели. Он здесь.
Павел замолчал. Марина видела его внутреннюю борьбу и то, как он все-таки склоняется к привычному решению. Заговорил он снова о свекровином обещании.
— Мать сказала, все вернут. Настоящий дом тебе купят. Она продаст студию и найдет в деревне хороший. Только бумаги забери. Она обещала.
— В апреле она уже обещала дом. С новой крышей.
— Марина…
— Нет.
Павел постоял, потом поднял свою сумку.
— Если так, я тебя не знаю.
— Значит, действительно не знаешь.
Уже с порога он обернулся и спросил, как назвали сына. Марина ответила: Николай. Павел кивнул и закрыл дверь. Разговора, которого ей когда-то так хотелось, опять не произошло.
Соня подошла, прижалась к матери боком.
— Папа теперь совсем не придет?
— Не знаю, моя хорошая.
Марина гладила ее по волосам и не придумывала обещаний. Ночью, сидя возле кроватки, думала, что тяжелее уже быть не может. В одном она оказалась права: новых ударов такого же рода больше не последовало. Но облегчение пришло далеко не сразу.
Осень и зима прошли трудно. Для пособий по новому месту нужна была регистрация, а оформить ее в купленном строении было нельзя. Таня временно зарегистрировала Марину у себя. Справки задерживались, и первые выплаты удалось получить лишь в ноябре: сначала единовременную после родов, затем ежемесячную.
Это были небольшие деньги. Однако теперь они появлялись не как одолжение, за которое надо извиняться, и не как помощь человека, способного завтра выгнать тебя. Марина могла рассчитывать хотя бы на эту сумму. Все остальное приходилось снова зарабатывать руками.
Первой работой стал обещанный платок для Златиной внучки. Марина шила сорок дней, по ночам, когда Коля засыпал. Получив пять тысяч в самое тяжелое время, она не попросила доплаты, хотя готовая вещь стоила тридцать тысяч.
Злата развернула платок на столе, провела рукой по вышивке и посмотрела на Марину.
— Совсем ты себя не бережешь. Дурная.
— Не дурная, а честная.
Красные ромбы, черные крючки, узкая полоса старого рисунка. Такой узор в их деревне почти восемьдесят лет никто не шил. Злата рассматривала работу уже молча, без попыток снова отчитать Марину за невыгодный расчет. Здесь было слишком хорошо видно, за что ценят ручное ремесло.
— А еще такое возьмешься делать?
— Возьмусь.
— Для свадеб?
— Для любых.
— Свадеб у нас хватает. И за хорошую работу платят, не как твои музеи.
Так появились постоянные заказчики. Сначала через знакомых Златы, потом из деревень, затем и из областного центра. Нужны были платки, рубахи, нагрудные украшения — вещи для людей, которые собирались носить их на собственных праздниках. Марина больше не зависела только от музейных заявок и финансирования ансамблей.
Она кормила Колю в три и в шесть утра, водила Соню в сад через половину деревни, снова садилась к лампе. Раз в две недели ездила в районный центр к Ирине Михайловне. Судебное дело двигалось медленно, и работа не избавляла от тревоги, но возвращала ощущение, что Марина умеет делать что-то полезное и за это по-прежнему готовы платить.
Иск приняли в сентябре. Таня одолжила недостающее на судебный сбор, а Ирина Михайловна согласилась на половину обычного гонорара.
— Рассчитаетесь после победы. Если не выиграем, значит, я своей работы не сделала.
Ответчиком был Виктор Степанович Бондарь. По ходатайству к делу привлекли и Галину Степановну Коваль, действовавшую в интересах продавца. Требования оставались теми, которые обсуждали летом: признать сделку недействительной, рассмотреть существенное заблуждение и ее притворный характер. Вернуть продавцу дом, взыскать деньги в пользу фонда, восстановить возможность Марины использовать сертификат.
На первое заседание Галина Степановна пришла в новом пальто и с адвокатом. Говорила твердо, привычным голосом. Никто не заставлял невестку покупать, никто не подменял объект. На фотографиях была деревня. Что подписала, то и получила.
Судья заглянула в договор.
— Покупатель подтверждает, что осмотрел объект.
— Подтверждает на бумаге, — ответила Ирина Михайловна. — Но сделку оформляли далеко отсюда. Марина в тот период оставалась по месту жительства, наблюдалась в консультации. Приобщаем медицинскую карту.
— Но осмотреть дом до сделки она могла.
— Могла, — согласилась Ирина Михайловна. — В этом и состоит ее ошибка. Но давайте разберемся, что ей продали под видом жилья.
Ирина Михайловна разложила документы. Акт комиссии о непригодности, прекращение электроснабжения, сведения о снятом столбе. Предписание продавцу и уведомление о вручении. Здесь уже не оставалось места для утверждения, будто Виктор не подозревал о состоянии своей собственности.
— Покупательнице требовалось жилье для семьи. Продавец знал, что передает под этим видом строение под снос. Пригодность для постоянной жизни была главным условием, ради которого использовали целевые средства.
Адвокат ответчиков назвал пригодность оценочным понятием. Тогда юрист предъявила октябрьские снимки судебного эксперта: раскрытая крыша, исчезнувший нижний венец, провалившиеся доски, разобранная печь. Марина смотрела на фотографии без прежнего оцепенения. Теперь увиденное ею у оврага могли рассмотреть и другие.
В зале стало тихо. Галина Степановна не выдержала:
— Но она же подписала, что ее все устраивает! Сама согласилась, какие теперь к нам требования?
Судья подняла взгляд.
— Я слышала этот довод. Вы повторяете его уже в третий раз. От подписи покупателя аварийное строение пригодным жильем не становится. Состояние объекта устанавливают по фактам…
